карта
сайта

форум

почта

Пространство

Итак прежде всего -- коллективность как пространство во времени с его четкой социальной диалектикой глубины, поверхностей и фигур. Наиболее откровенным примером такой визуализации коллективного бессознательного являются работы Игоря Савченко. Статичные, студийно закрепленные в фотоинтерьерах люди повторяемостью поз утверждают представления о структуре пространства коллективной памяти, к которым обращены эти отпечатки. Игорь Савченко, следуя своей стилистике развернутой, "литературной" подписи к снимку как бы "прикалывает" фигуры к интерьеру, отождествляя внутренние состояния людей с нейтральным и безличным пространством. Пространство становится универсальным кодом, на фоне которого прорисовываются и "отпечатываются" все новые и новые персонажи. Пространство -- это живая аура коллективной анонимности, так характерной для советского визуального канона, который у Владимира Парфенка носит несколько "японское" название "Сад камней". Эти скульптурные слепки коллективности, разбросанные в наших парках, скверах, площадях играют роль "пустых означаемых" коллективных пространств, их телесная плотность знаково амбивалентна пустоте коллективистских мифов, которыми жил советский коммунальный социум. Хотя эти скульптуры и напоминают руины коллективного бессознательного, но для Владимира Парфенка образ полуразрушенных композиций не знак исторически уходящего времени, а руинообразный комплекс коллективистского самосознания и самопредставления, который реален и несводим к определенному историческому времени.

В этом контексте мне очень симпатична фотография Сергея Брушко "Бригадир плотников отдыхает возле Чечерска", которая выражает фигуральную гротескность одиночества, "съехавшую" в ландшафт фигуру, лишенную поддержки, исходящей от присутствия других. Ведь есть же какой-то предел, или некая точка на нашем пути между пунктом А и пунктом В, в которой притяжение А и В, цели и социальные магниты движения ослабевают, приходят в бессознательное равновесие, точка в которой человек, как социальное существо "исчезает", сходит на "обочину" мира. Покой в лице бригадира.

Площадь -- это всегда пространственный центр мира. Площадь Независимости для нас -- пространственная пустота возможной политического жеста, потенциал массовидных тел: демонстраций, митингов, гуляний... Даниилу Парнюку удалось проследить, как одно тело может откликнуться на потенциальность площади и реализовать ее. Старая женщина с красным флагом и в красном пальто, заполняющая площадь в странной траектории движения. Серия Парнюка вдруг помогает понять логику этого движения: она соответствует логике композиционного решения серии, при котором сохраняет пространственное единство площади. Абсолютность этого пространства переносит его в "воображаемое" женщины с флагом, которая следует логике заполнения пространства, убедительного для нее настолько, насколько это пространство стало ее внутренним.

Абсолютность этого пространства как структуры в его замкнутости: мы, так или иначе, его "экзистенциальные пленники", площадь -- это как бы "короткое замыкание" с коллективным бессознательным, прерывающее наше мнимое одиночество.

Излучение безличного покоя ощущаешь и в работах Сергея Ждановича: хотя "придвинутые вплотную" к нам лица кажутся близкими и "индивидуальными", хотя "письма" и "дневники" отсылают к личному и неповторимому, как почерк, но переживаемая здесь близость -- это близость "разрыва", соскальзывания персонажей Ждановича в расфокусированную, безличную тьму, поглощающую не тех, кто "переписывается", а саму их связь друг с другом.

Следует отметить прекрасную пространственно-композиционную работу Виктора Стрелковского в серии, посвященной Жировичскому монастырю. Поведение людей в сакральных пространствах подчинено определенным правилам, которые проявляют иной, трансцендентный, космический порядок организации коллектива и формы "вертикального одиночества", ориентирующего фигуру/лицо к Кресту и Богу. И в то же время ритуально совмещающего молитвенную ориентацию с "горизонталью" земных забот.

Ритуал

Свадебное "причастие" невесты хлебом, ведущий к новой жизни в свадебном ритуале у Виктора Бутры. Радуница в Чернобыльской зоне, ритуал в десакрализованном, разрушенном пространстве исчезающего сельского кладбища у Анатоля Клешчука. Военный оркестр в афганской пустыне, следующий логике военных ритуалов у Игоря Пешехонова. И его же сцены военного трибунала, напоминающий по стилистике съемку скрытой камерой: ритуализированное противостояние одинокой фигуры осужденного, суда и молчаливой массы, что составляет кафкианский треугольник коллективной идентичности. Неразличимая, почти недифференцированная масса военного строя, наполняющая пустынную местность согласно чьему-то приказу, несущему в себе иррациональный "клей массовидности" -- и это свойство массы вполне отчетливо проступает у Пешехонова. Холодно-отчуждающая эстетика "стрижки волос" Валерия Савульчика скрывает ритуал в некой полутьме отношений, связей и касаний тел. Напряжение на лицах детей из "Детского альбома" Сергея Кожемякина. Двойное напряжение, определенного самим актом фотографирования и костюмами, которые создают неизвестный детям контекст. Дети костюмированы экзотическим пространством: этот популярный до сих пор среди коммерческих фотографов прием изменения уже не внешности, а внутреннего состояния, особенно заметное в детях.

Нам кажется, что тайные механизмы ритуала скрыты в символических записях социума, но в фотографии они визуализированы в системе фигуральных отношений: тайны располагаются на поверхностях остановленных фотографией отношений, в той реальности, которую создает сама фотография, а не которую она отражает.

Событие

И сама свадьба в крупных, останавливающих событие кадрах Сергея Брушко ("Вяселле ў вёсцы Журавінка"): зритель размещается вблизи и почти "внутри" движения, сцепливающего людей в динамическую конгломерацию карнавальных жестов, взглядов, обладающих силой телесного жеста. "Мечты о совместном интерьере" оборачиваются оргиастическим напряжением по их реализации, вторжение эротически-праздничных тел в представление "О счастье" приводит к тому, что представления "испаряются" в бесконечном цикле свадеб и похорон, чтобы вновь визуально конденсироваться в повседневности. Появиться в отражающем фотографа блеске щитов у Виктора Седых, в семейной хронике повседневности Дениса Романюка, в исчезающем групповом портрете польских солдат Игоря Пешехонова, там где лицо исчезает в патине времени, скрывается в групповой фактуре. Индивидуальное Лицо уступает место коллективному существованию.

Так это мы не можем увидеть эти лица или они не могут разглядеть нас из своего далека, но находясь при этом прямо перед нами?

карта
сайта

форум

почта