| |
Общая картина реальности
Примерно с середины 80-х и на всем протяжении 90-х в сознании значительной
части русского «класса интеллектуалов» практически безраздельно
господствовал постмодернистский канон с его строгим набором аксиом:
реальность есть языковая игра, реальность «текуча», полиморфна
и вообще несводима к единой онтологии; по сути реальностей вообще
неопределимо много и одновременно реальность есть «симулякр-в-себе»,
то есть мы по большому счету ничего о реальности не можем знать
- странное, но характерное для постмодернизма противоречие.
Надо сказать, что хотя рефлексивно постмодернистское сознание было
представлено лишь крайне узкой группой московских ученых, признавалось
оно – хотя бы молчаливо - практически всеми. А отпор получало у старшего
поколение мыслителей, воспринимавшегося «продвинутыми» в лучшем случае
как поколение консерваторов (сегодня часть этого поколения постмодернистской
юности создает и само составляет прослойку новых консерваторов).
Причины такого господства и их исторические предпосылки будут намечены
ниже.
Еще надо сказать, что такой уход в постмодерную ирреальность странно
контрастировал с социальным активизмом по крайней мере первых лет
перестройки, активизмом в том числе и актуального искусства, получившего
своим крайним выражением «московский акционизм».
И последнее в этой связи – несмотря на контраст постмодернистского
эскапизма (ухода в языковые игры и отказа от всякого изучения и обсуждения
социальных реалий), с одной стороны, и социального подъема, а затем
социального слома и трансформации в которых жила страна, так вот,
несмотря на этот контраст, в конце 80-х – начале 90-х идеи постмодернизма
составляли зону мыслительной активности, а ведущий русский представитель
этого мировоззрения московский философ Валерий Подорога был знаковой
фигурой, задающей горизонты интеллектуальной актуальности. Таким
образом, даже постмодернистский «уход», «эскейп» воспринимался как
возвращение к реальной жизни после десятилетий невыносимо мертвящего
периода брежневизма. В актуальном искусстве эта смычка активизма
и эскапизма проявилась как создание и работа «Мастерской визуальной
антропологии», организованной Виктором Мизиано и объединявшей Валерия
Подорогу с некоторыми своими сотрудниками и ряд актуальных московских
художников.
Социальные корни и ветви
Производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно
вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей,
в язык реальной жизни.
Маркс, Энгельс. «Немецкая идеология»
Говоря о политическом и социальном основании и фоне русского постмодернизма,
прежде всего нужно отметить: распространившиеся в 90-х гг. в России постмодернистские
представления о релятивизме методов и теорий познания вкупе с постмодернистским
представлением о текучести и относительности типов реальности явно и четко связаны
с социально-экономическими и политическими реалиями России 90-х– декады релятивизма
типов собственности вкупе с текучестью форм власти.
90-е в России это эпоха тектонического слома, смены одной социально-экономической
формации – другой; перехода/возвращения от социалистического бюрократизма к капиталистическому
способу производства.
Понятно само собой, что это крайне сложный и противоречивый внутри себя процесс.
В исторической динамике десятилетия – это ход вперед; в исторической динамике
столетия – назад. Внутри этого гиперпроцесса есть бесконечное множество частных
течений, каждое из которых идет в своем ритме и по своим единицам измерения.
На этот гиперпроцесс, кроме того, удивительным образом наложена гетерогенность
возвращающегося в Россию капитализма: местами это дикий архаический капитализм,
местами поздний (позднее некуда) капитализм консюмеризма и информационного общества.
И это еще не все: сюда надо включить тот в буквальном смысле слова бум информационно-цифровых
технологий (базисный процесс, процесс из экономического базиса), который мы переживали
в 90-х и переживаем до сих пор. В 90-м году научный работник не знал ничего,
кроме пишущей машинки и ксерокса. Сегодня я, закончив эту статью и находясь в
библиотеке, перешлю ее редактору из карманного компьютера по и-мейлу, воспользовавшись
в качестве модема мобильным телефоном с инфракрасным портом. Потом с помощью
этих же дивайсов посмотрю свою свежую электронную почту и загляну в WWW.
В полном соответствии с законом соответствия в конечном счете процессов в надстройке
– процессам в базисе, эти головокружительно сложные и головокружительно же противоречивые
социальные события не могли не стать пресловутой питательной почвой на которой
взросли цветы постмодернизма.
Здесь срабатывает и классический марксистский классовый анализ. Та центральная
и самодержавная роль, которая отводится в теориях постмодернистов языку, является
отличительной и типической чертой (признаком) «класса интеллектуалов». Кавычки
здесь нужны, потому что согласно классическому определению «социального класса»,
интеллектуалы не являются таковым, поскольку не находятся в том или ином специфическом
отношении к средствам производства. И все же – подобно тому, как крестьянскому
классовому сознанию весь мир представляется вращающимся вокруг его земельного
участка в ритме сезонов сельскохозяйственного процесса труда, так интеллектуалу
– жителю библиотек и университетских аудиторий – весь мир представляется гигантской
языковой/текстовой конструкцией. То есть по объективным социальным основаниям
происходит гипостазирование языка (об этом подробнее еще пойдет речь ниже).
И точно также как крестьянское классовое сознание объективно является ограниченным
и пассивным (обратная сторона чего – беспощадный бунт), так и язык, превращенный
из метода и средства в самоцель и самодержца становится тем, что отчуждает человека
от его страны, истории, будущего и даже от себя самого.
Именно в этом причина следующего характерного признака интеллектуальной истории
России 90-х, а именно поразительного и скандального молчания (и еще – красноречивого
молчания) интеллектуалов-постмодернистов на всем протяжении 90-х о важнейших
проблемах исторического момента, момента, значение которого невозможно переоценить.
И в заключении этого беглого анализа социальных корней постмодернизма в России
расширим историческую перспективу. Итак, постмодернисты 90-х уходят в текст/язык
и демонстративно молчат о социальных бурях, которые сначала вырывают у них из
рук бутерброд с колбасой, а потом и саму социальную почву и – подобно Элли с
ее убивающим домиком из сказки о волшебнике Изумрудного города – приземляют уже
в другой стране, другой России.
Предположение состоит в том, что данный разрыв между вопиющей очевидностью социальных
потрясений и красноречивым и абсолютным молчанием об этом интеллектуалов коренится
в эпохе Петра I (исследования по социальной истории покажут нам корни и Петровских
реформ, конечно), когда общество оказалось расколото на две части, две экономики,
два образа жизни, даже два языка: на ничтожное меньшинство – европейски образованное
и экономически обеспеченное – и огромное большинство, лишенное прав, образования,
участия в управлении, голоса, земли – всего.
Кстати, непреходящее всемирно-историческое значение Великой Октябрьской социалистической
революции состоит хотя бы в том, что на несколько лет эта пропасть была преодолена
и огромное большинство получило почти все, чего было лишено всегда. Поэтому же
Октябрьская революция не была никаким «провалом», «затмением», «мороком», а в
точности наоборот – первым в глубинном смысле гармонизирующим явлением русской
(и мировой) истории. После этого пролога и вступления действие было прервано
– ну что ж, не стоит забывать, что и буржуазные революции победили не с первой
попытки.
И последнее в этой связи – уже к концу 20-х гг. 20 века эта пропасть снова разверзлась,
чтобы принять в последние десятилетия СССР форму разлома между вольнодумством
кухонной вседозволенности и лживым верноподданичеством публичных пространств.
А эти десятилетия -- бэкграунд (пост)советских интеллектуалов. Похоже, там и
так круг и замкнулся и разорвать его в 90-х не хватило не то что сил, но и самого
понимания такой необходимости. (Отсюда до сих пор присутствующее в значительной
части общественного сознания замшелое отождествление большевизма и сталинизма,
социализма и тоталитаризма.)
Следующий виток такого «дуализма» точно совпадает с приходом постмодернистских
идей и текстов в интеллектуальную атмосферу интеллигента (конец 70-х.). И наоборот
– легкость усвоения этих идей объясняется тем, что они легитимировали данный
дуализм, разрыв. Например, теория смерти Автора, принадлежащая Ролану Барту и
очень популярная одно время в интеллектуальных кругах. Потому что если существует
непроницаемый барьер между личностью (автором) и текстом, то такие могут быть
моральные проблемы даже если на общем собрании я говорю одно, а на собственной
кухне – совсем другое?
Можно еще сказать – постмодернизм с его гипостазированием языка и сверхусложнением
текста – это конец большого исторического цикла (своеобразный декаданс); это
повторение темного языка досократиков. Но в той мере, в какой досократикам наследовали
Сократ, Платон, Аристотель, здесь есть окончание, дающее основание началу, есть
отчаяние, в котором коренится новая надежда. Это универсальный закон: история
несет в себе не только порабощение, но и предпосылки освобождения.
|
|
а также:
Бедро Пифагора.
Ревность, память, наслаждение: расторгнутые помолвки Кьеркегора
и Кафки.
Модус «Отец» и модус «внешнее» в романе А. Белого «Петербург».
Положение вещей, которое будет.
Индустрия наслаждения.
Пошли пузыри. Краткий очерк истории русского философского постмодернизма.
«Правовое бессознательное»: русская правовая картина мира.
Подводная лодка из слоновой кости.
Самодельные вещи.
Институт Лифшица.
Марксизм и музыка. Предисловие к предисловию.
Self-made subject of art.
An ivory submarine: contemporary art, Russian post-modernism and
social reality.
Love and communism
Луи Альтюссер: возвращение из изгнания |