| |
Диалектический материализм
Компромиссный идеал сегодняшней академической науки характеризуется маргинализацией умения мыслить связь порядка вещей (общественного бытия) с порядком идей (общественного сознания)[15]. Конечно, значимый тренд современной науки обращается к взаимозависимости, скажем, фордизма с типом сознания потребительского общества, но этот тренд видит данную связь как застывшую — сознание и тип производства намертво сцепляются друг с другом, застывают в своем слиянии и взаимопроникновении, и тем самым “бетонируют” статус-кво. Диалектический материализм же увидел бы в этом взаимопроникновении зерно будущего развития — скажем, массмедиализация планеты делает практически невозможным пресечь революционную пропаганду команданте Маркоса, разворачивающуюся через Интернет. Или: сама глобализация капитализма делает невозможным помешать антиглобалистам собраться со всех концов мира в Сиэтл, Геную, Прагу и заявить свои требования. (Ленин, кажется, сказал, что Маркс “поставил диалектику Гегеля с головы на ноги”. Продолжая эту мысль, можно сказать, что “сова Минервы диалектического материализма вылетает на рассвете”.)
Безусловно, здесь необходимо крайне тонкое искусство, искусство материалистической диалектики не в ее схоластических формах позднесоветского периода, а в ее гегелевски-марксовских формах. Гегель в “Науке логики” сам указывал на то, как диалектическое размышление легко вырождается в пустую эквилибристику диалектическими триадами. (Кстати, это замечание Гегеля специально выделяет Ленин в “Философских тетрадях”.)
У нынешнего вытеснения диамата есть и социально-экономическое измерение. Современное гипер-компромисное состояние западных обществ, где каждому импульсу полагается его противо-импульс — это остановка и “зависание” (как в компьютерном слэнге;)) социальной системы. (Стазис и даже стагнация — это диагноз вполне распространенный.) Но полное взаимоумаление, взаимопоглащение — это не диалектика и не развитие. Если современные западные общества смогли остановить свое диалектическое развитие (“конец Истории” хотя бы в господствующем типе сознания), то и “диалектических умов” закономерно могло не стать. Материалистическая диалектика в ее гегелевски-марксовски варианте неизбежно, по определению, связана с идеей прогрессивного развития. Общества, пребывающие в конце Истории (в конце их истории?) закономерно лишают диалектические умы социальной почвы, на которой те могли бы произрастать.
Отвлекшись от общих мест (по определению “вторичных”) вышеизложенного, выделю суть свой интуиции (я подчеркиваю — только “интуиции”, поскольку данный текст слишком краток и одновременно слишком обобщающ, чтобы претендовать на нечто большее). 1. “Смерть” критической теории находится в полном и непротиворечивым соответствии с “жизнью” наличных механизмов позднекапиталистической экономики. 2. Те, кто на вопрос “Можно ли построить общество более совершенное и счастливое?” ответят положительно, неизбежно придут к а) лидеру ленинского типа, б) революционной партии ленинского типа и в) диалектическому материализму.
(Выражаясь чуть более осторожно и учитывая вышесказанное об отсутствии у нас постмодернистской ситуации: современная ситуация не делает лидера, партию, диамат “ненужными”. Она требует придания им современных форм.)
Новый мир
События сентября 2001 года в США ставят вопрос: а актуально ли теперь говорить об изменении мира к лучшему, о выходе за интеллектуальные и социально-политические пределы капитализма? Конечно, сейчас любая радикальная мысль наткнется на окрик: разве вы не видите к чему приводит любой радикализм? Не будет удивительно, если и общественная поддержка антикапиталистического движения снизится. Правительства наверняка используют эти события, чтобы заставить инакомыслящих вести себя как мышь под веником.
Рано делать выводы: упали только несколько первых костяшек домино. И все же.
Левые еще в 60-х говорили: капиталистическая система вовсе не приводит к концу эпохи войн, она их скорее провоцирует. Не являются ли взрывы в Нью-Йорке и Вашингтоне вердиктом, приговором капитализму — не последней каплей, а целыми тоннами воды, вылитыми в уже переполненную чашу? Почему иначе технологический и политический лидер мира оказывается не на пороге эпохи изобилия и мирного процветания, а перед лицом новой страшной войны?
Я опять-таки не хочу давать окончательных ответов. Попытаюсь только сформулировать еще одну “развилку”.
Или на США напали некие внешние капитализму силы, за которыми ныне принято видеть исламский радикализм и капитализм должен прийти (через войну?) к новому компромиссу с этими внешними силами.
Или что-то в самом капитализме, что-то в самой логике и органике Системы постоянно провоцирует войну и репрессию, направленные прежде всего, конечно, вовне, но рано или поздно возвращающиеся к своему источнику.
Так возвращается вытесненное: борьба с СССР переносится в Афганистан и ради этого вооружаются и обучаются радикальные исламские группы — но это возвращается как терроризм; загрязняющие предприятия переносятся (согласно глобальному плану) в страны третьего мира — но это возвращается как баррикады и булыжники антиглобалистов; насилие вытесняется в голливудизированное подсознательное — но оно возвращается как “немотивированные” расстрелы американцами людей на улицах и в школах.
И опять-таки — следует полагать, что эти уровни диалектически связаны: “немотивированные” расстрелы на улицах Америки суть проявление на индивидуально-личном уровне того же самого насилия, которые было “вытеснено” за океан, когда делась ставка на “своих сукиных сыновей” расстреливающих инакомыслящих в своих (таких далеких от Америки) странах.
И тогда по крайней мере один из вариантов ответа на вопрос о виновниках терактов в США будет такой: это перенос “немотивированного” насилия с уровня отдельных улицы и школы на уровень национальный, на уровень страны. Никому ведь в голову не приходит считать виновников немотивированных расстрелов боевиками, подготовленными в Афганистане и засланными оттуда, эти немотивированные расстрелы суть феномен развитого постиндустриального общества. Но даже если теракты совершены исламскими радикалами, разве не Соединенные Штаты 20-25 лет назад в Афганистане готовили и вооружали их? Древнее как мир правило — “разделяй и властвуй”, говоря современным языком — для поддержания мирового лидерства нужно периодически поддерживать локальные войны за пределами своей территории. Так что и вооруженный исламский радикализм по крайней мере отчасти является следствием Системы; сначала его удается удерживать на краю Ойкумены, но…
Возвращаясь к последней “развилке”:
· те, кто склонятся к первому варианту, полетят бомбить далекие страны и будут создавать новый баланс компромиссов в мире;
· те, кто будут за второй, скажут, что террор в Америке не редуцирует, а обостряет коренной вопрос о возможности изменения мира к лучшему, потому что причины этого террора — внутрисистемны.
[1] Я полагаю, что этот тип социокультурных взаимосвязей вполне сложился только в нескольких крупных городах и, вдобавок, только в некоторых, относительно небольших, социальных стратах; см. об этом мою статью: Индустрия наслаждения // Логос, 2000, №4, с. 85-94.
[2] “Postmodernism, or, The Cultural Logic of Late Capitalism”, Duke University Press, Durham, 1991, pp. 260-278.
[3] Исследования современной рыночной системы, как указывает Джеймисон, приводят нас к выводу, что идеальная рыночная ситуация также утопична и нереализуема в сегодняшних обстоятельствах, как для левых утопична и нереализуема социалистическая революция сегодня в развитых капиталистических странах. Так, хотя попытка построить социализм в СССР провалилась, но и существующий сегодня капитализм нельзя назвать обществом свободного рынка. Ссылаясь на Гэлбрейта, Джеймисон отмечает, что сегодняшний западный рынок является контролируемым, лоббируемым и построенном на договоре между транснациональными корпорациями.
Но это можно отнести к обоим фундаментальным процессам 90-х: не только к попыткам восточноевропейских стран вернуться к рыночной системе, но и к попыткам Запада, в частности при Рейгане и Тетчер, покончить с “регулированием” в обществе всеобщего благоденствия и вернуться к “очищенным” формам рыночной конкуренции. Нужно учитывать, что и тот и другой процессы могут провалиться по структурным причинам. Но здесь главное то, что “рынок” оказывается так же утопичен, как в последнее время было приято считать утопичным социализм. Но в этом случае одна инертная институциональная структура (а именно, рынок как таковой) не может служить заменой другой инертной институциональной структуре (бюрократическому планированию). Ответ Джеймисона на этот вызов современности таков: необходим большой коллективный проект, в котором большинство активного населения участвовало бы как в чем-то, что имеет отношение к нему (большинству) и что создается его собственными силами. Набор общественных приоритетов — в теории социализма обозначаемый как планирование — мог бы быть частью такого коллективного проекта. Должно быть ясно, однако, что рынок по определению не может быть проектом.
Добавлю от себя: может быть, историческое значение горбачевской перестройки состояло в следующем (так свеча вспыхивает перед тем как погаснуть окончательно): креативный подъем масс (потребность думать и действовать ради изменения статус-кво) объединялся с еще действующей системой социального обеспечения.
[4] Cтатья была написана до атаки на Нью-Йорк и Вашингтон, поэтому возможны упреки, что она (статья) устарела.
Действительно, 11 сентября 2001 года начался новый век, этого отрицать нельзя — начался не в плане воображаемого (хронографического), а в плане символического и реального. И все же предположения и выводы этой статьи сегодня, после сентября 2001 года, представляются мне по-прежнему валидными. Подробнее об этом см. ниже.
[5] Можно сказать, что самое модное заболевание конца века — синдром хронической усталости — характерно и для общественного сознания в целом.
[6] Само нынешнее презрение к “вульгарно-социологическим” размышлениям укоренено, конечно, в современной экономике “виртуальных денег” и “офисов на дому” — в экономике, позволяющей и провоцирующей мыслить полный разрыв общественного бытия и общественного сознания.
[7] Как один из модусов этого усовершенствования предлагается “самосовершенствование”. Любопытный образчик такого мировоззрения представлен в одной из дискуссий, развернувшейся в журнале “Логос” (см.: Логос, 2001, №2) по поводу статьи Владимира Фурса, с впечатляющей эрудицией касающегося широкого спектра вопросов современной “критической теории”.
Симптоматично, во-первых, что текст Фурса представляет собой контаминацию двух “сильных теорий” — Фуко и Хабермаса. Небезынтересно, во-вторых, к каким выводам приводит автора контаминация/компромисс двух теорий. Вот они: теоретическая практика индивида “заключается главным образом в производстве утопий, в нормативном свете которых становится возможным осмысленно критическое восприятие наличного социального мира”. Но — “это — образ будущего, которого никогда не будет; это — фикция…”; “действительная практика критической теории состоит вовсе не в том, что она направляет людей на достижение какой-то “разумной цели”, а в том, что при помощи утопии, проблематизирующей квази-естественное положение дел, она указывает область неопределенного, бросающего вызов человеческой креативности” (с. 73-75).
Таким образом, здесь (в процедурах компромисса и эмансипации через самосовершенствование) за “критикой” не очень то и “скрывается” апологетика. Кроме того, поскольку самосовершенствование не мыслиться как движение к всеобщему освобождению через самоосвобождение, поскольку всеобщее освобождение прямо объявляется “утопией”, мы приходим к следующему утверждению, на которое Фурс указывает как на принципиальное для себя: “Я говорю, как если бы верил в воплощение утопии, но на самом деле в такое воплощение я не верю” — это идеология на ее цинической стадии (подробно проанализированной опять-таки Жижеком в “Возвышенном объекте идеологии”). Дело не новое, вечная коллизия соглашательства и нонконформизма: Беньямин, упоминая и Марксову “Критику Готсткой программы”, пишет в тексте “О понятии истории”: “Создав представление о бесклассовом обществе, Маркс секуляризировал представление о мессианском времени… К несчастью, социал-демократия возвысила это представление до “идеала”. В неокантианском учении идеал определяется как “бесконечная задача”. А это учение было школьной философией социал-демократической партии… Стоило однажды определить бесклассовое общество как бесконечную задачу — и сразу пустое и гомогенное время превратилось, так сказать в прихожую, где можно было с большим или меньшим спокойствием ожидать наступления революционной ситуации. В действительности же не существует момента, который не нес бы с собой своего революционного шанса — его следует определить только как специфический, а именно как шанс совершенно нового освобождения перед лицом совершенно новой задачи”.
Отмечу и то, что идеология “самоосвобождения” точно соответствует предельно атомизированному состоянию позднего капитализма; и то, что такая идеология развивает и упрочняет гармонизированную сумму компромиссов, образующих демократический социум, придает этой сумме дополнительную устойчивость.
Но я не стал бы “обвинять” Владимира Фурса в подчинении “превращенным формам сознания”: теста Фурса находится в показательной и значимой связи с его социальным положением — положением интеллектуала в обществе с ярковыраженой вне-рациональностью квази-социалистической власти (сегодняшняя лукашенковская Беларусь). А это соответствует концу 70-х-началу 80-х гг. брежневского СССР и времени самой дискуссии Фуко и Хабермаса.
[8] “The Empire of Fashion. Dressing Modern Democracy”. Princeton University Press, 1994. Перевод фрагмента на русский см.: Жиль Липовецкий. Парадоксы империи эфемерного//Художественный журнал, № 18 (1997 г.).
[9] Утверждение “любому разумному человеку должно быть раз и навсегда понятно, что социальная революция приводит только к катастрофе” противоречит не только марксизму (это совершенно неудивительно), но и самому “духу” рациональной мысли Запада, испокон веку демонстрировавшему, что не существует вопросов, на которые раз и навсегда даны верные ответы. И здесь любопытная инверсия — если прежде каждый конкретный философ считал, что “абсолютная истина” и “конец истории” достигнут в его Системе, а философия в целом предъявляла вечное возвращение одних и тех же вопросов, то сегодня о “конце истории” говорит дух капиталистической Системы, а о вечном возвращении “проклятых” вопросов — отдельные критики.
[10] Я не останавливаюсь на том вопросе, что народный капитализм и представительская демократия не снятие отчуждения, а его модернизированные формы (например, что за свободными выборами стоят политические технологии манипулирования общественным мнением). А “свободный рынок” представляет собой царство олигополий и межнациональных монополий; и олигополии служат несовершенными субститутами планификации социалистического типа (на это, как уже отмечалось, указывает Джеймисон, ссылаясь на Гэлбрейта).
[11] “Отказ от компромиссов” можно рассматривать, кстати, как “быстрое” определение революции.
[12] Отсутствие в статье Игоря Джохадзе (см. Логос. 2001. №5-6) — подвигнувшей меня на написание данного текста — чего-то отличного от констатаций статуса-кво, демонстративный отказ от предложений — симптоматично. Действительно, мы находимся в полосе отделяющей одну определенность от другой. Эти колебания должны быть решены в ту или иную сторону (включая и отказ от принятия решения) — это решение и будет новой определенностью.
[13] Но есть предел диалектичности и гибкости — невозможен, например, союз с расизмом (антисемитизмом) — НБП и красно-коричневая идеология типичные продукты периода экономической неразберихи, непроясненности отношений собственности 90-х гг. и соответствующего “сумбура вместо мысли”. Поэтому хотелось бы дистанцироваться от КПРФ и прочих квази-левых, а на самом деле фашизоидных образований. К сожалению, в России сегодня нет ни одной левой партии или более-менее оформленной левой группы современного типа.
[14] Статью Жижека о Ленине и материал о конференции см.: Художественный журнал, №37/38.
[15] Хотелось бы упомянуть еще одну дискуссию со страниц “Логоса”. В №1 за 2001 год идет речь о литературе высокой и низкой. ednad@gmx.net (Эдуард Надточий) очень квалифицированно, справедливо и убедительно возводит это противопоставление (тем самым объясняя, “расколдовывая” его) к случившемуся в 18 веке распаду жанров риторического красноречия на латинском языке и смене этих прежних жанров литературами на национальных языках, а также романтической теорией литературы, основанной на кантовском понятии “возвышенного”. Ни в малейшей степени не подвергая эту реконструкцию сомнению, все же кажется, что ей присуща определенная “нехватка”. А именно — без ответа на вопрос “а почему же, собственно, этот сдвиг произошел?” (т. е. без анализа социально-экономических процессов становления нового типа национального государства и нового типа европейских экономик, диалектически связанных со становлением нового типа литературы и литературной теории) реконструкция Надточия видится как недостаточная (“нищета философии”?).
--------------------------------------------------------
Впервые опубликовано в: Логос. 2001. №5-6.
|
|
а
также:
Бедро Пифагора.
Ревность, память, наслаждение: расторгнутые
помолвки Кьеркегора и Кафки.
Модус «Отец» и модус «внешнее» в романе А.
Белого «Петербург».
Положение вещей, которое будет.
Индустрия наслаждения.
Пошли пузыри. Краткий очерк истории русского
философского постмодернизма.
«Правовое бессознательное»: русская правовая
картина мира.
Подводная лодка из слоновой кости.
Самодельные вещи.
Институт Лифшица.
Марксизм и музыка. Предисловие к предисловию.
Self-made subject of art.
An ivory submarine: contemporary art, Russian
post-modernism and social reality.
Love and communism
Луи Альтюссер: возвращение из изгнания
вверх
|