| |
В настоящей статье я попытаюсь показать, что марксизм сегодня и здесь по факту является, во-первых, единственной на данный момент традицией европейского философского типа; во-вторых, из всех представленных на «интеллектуальном рынке» теорий он по-прежнему обладает наибольшей эвристической силой в объяснении сегодняшних социальных и культурных процессов. А причины скептического к нему отношения могут быть найдены в уникальных социальных процессах и «констелляциях», которые мы находим сначала в истории Советского Союза, а затем в специфике текущего исторического момента – реставрации капитализма на пространстве бывшего СССР.
Но прежде чем перейти к объективному анализу, мне понадобиться небольшое
Биографическое отступление
Я поступил на философское отделение исторического факультета Белорусского государственного университета им. В.И. Ленина в 1985 году. То время было для советского марксизма уже непосредственно приближающемся к низшей точке спада. Хотя первых два курса нам активно преподавали историю и теорию марксизма, требовали много конспектировать классиков, но все это было уже «на излете».
Авторитет марксизма сохранялся у студентов первых курсов только до определенного момента. Собственно, степень созревания студента косвенно определялась по тому, насколько быстро он начинал заниматься современно западной философией (и шире — западной философией) и историей философии. Причем и в том и в другом случае «марксистскому подходу» отводилось пара страниц ритуального вступления в курсовую или реферат, а далее изложение шло как бы «объективно». Среди студентов ходили предания о героях, позволивших себе писать работы о запрещенных философах типа Хайдеггера и о проблемах (вплоть до отчисления), с которыми этим студентам приходилось сталкиваться в связи с таким выбором. Я тут говорю о «продвинутых» студентах, поскольку большая часть нас, как и везде, просто «отбывала срок». Как раз эта большая часть чаще всего и «занималась» марксизмом, поскольку это было легче и беспроблемнее.
В тоже время большая часть преподававших марксизм была вполне искренна. Хотя и они в основном просто тянули лямку и творчеством в своей области не были озабочены. Господствовал кондовый советский истмат/диамат и преподаватели делились не на тех, кто выходил или нет за эти рамки, а на тех, кто вдалбливал в нас его и тех, кто терпеливо стремился донести его до нас. Я не припоминаю, чтобы кто-то из преподавателей что-либо серьезно мог сказать о «другом марксизме» (советском ли — Ильенков, Лифшиц, западном ли). Более того, совершенно очевидно, что современный западный марксизм был известен преподавателям еще меньше западной немарксистской философии.
Таков был «фон» на котором я впервые встретился с марксизмом. Далее я попытаюсь кратко описать ряд объективных и субъективных причин того, почему значительное количество времени после этой первой встречи марксизм меня не интересовал. Здесь только комплексное понимание этих причин может дать более-менее полную картину, но начну все же с субъективного фактора (рассматриваю себя как типичного представителя своего поколения в типичных условиях).
Моя «инициация» и инсайт по поводу того, каким захватывающим приключением и предприятием человеческой мысли является философия, произошли довольно поздно и были связаны с Кантом и Хайдеггером. Но в этих сугубо личных воспоминаниях если и есть интерес, то только тот любопытный штрих, что оба — максимально далеки от марксизма. Следующий этап моих интересов в философии был уже совершенно типичен для моего поколения — структурализм (прежде всего Тартуско-Московская семиотическая школа) и постструктурализм (французский).
Невозможно не признать грандиозную увлекающую силу постструктурализма. Огромный интеллектуальный дар авторов этого направления, удивительная способность показывать в совершенно обычном какие-то неожиданные и увлекающие перспективы продумывания — все это (и еще ряд объективных факторов, о которых ниже) не могло оставить равнодушным молодого человека, интересующегося философией.
И все же. В самом сосредоточии этой философии и этого мировоззрения присутствует удивительный разрыв. С одной стороны, постструктурализм может показать как за одной фразой или, скажем, за подписью к документу, может стоять огромное количество самых глубоких и далеких предпосылок, следствий, знаков и процессов. С другой стороны, фундаментальным положением выступает то, что язык это все, что доступно нашей мысли, адекватным ей объектом исследования может быть только язык: «…ибо мысль не может существовать вне языка» (М. Фуко). Мы никогда не можем выйти за пределы языка, к некоей вне-языковой реальности. В некотором смысле вытекающая из неисчерпаемого богатства языка плодотворная сосредоточенность на нем является следствием того, что нам просто ничего другого не остается.
Я достаточно быстро осознал этот разрыв и даже выразил его для себя как проблему,
но долго мирился с ней как с безусловной данностью. И все же: здесь налицо глубочайший
разрыв не только в самом мировоззрении, но и разрыв со всей предыдущей философской
традицией (как она развивалась до «лингвистического поворота» ХХ века). Философия
всегда претендовала на постижение истины и даже Истины. Оставаясь собой она (философия)
не могла и не может отказаться от этой претензии [1]. Сколько бы я ни читал тогда
о смерти философии и «конце больших нарративов», проблема выхода за пределы языка
продолжала «интеллектуально беспокоить» меня.
Следующим этапом, который можно вычленить при экскурсе в прошлое типичного представителя своего поколения, была «философия тела». В отечественной ситуации это направление связано, конечно, прежде всего с творчеством Валерия Александровича Подороги. Невозможно отрицать то огромное влияние, которое его книги оказали на молодежь конца 80-х — начала 90-х. Тем не менее теперь я вижу, что он вдохновлял нас скорее особой манерой письма, стилем, нежели концептуально. (Это ни в коем случае не упрек, а если и упрек, то только самому себе.)
Более важным для попыток «решения» отмеченного разрыва (а он касается самой сути отношений философии и мира, то есть самых важных ее мировоззренческих и концептуальных оснований) было знакомство с феноменологией Мориса Мерло-Понти. Вот как он затягивает разрыв: да, существует психофизиологическая проблема, проблема разной онтологии психического и материального, эта проблема фундаментальна. Но есть в мире привилегированное, исключительное место — наше тело. С одной стороны, оно — являясь одним из физических объектов в ряду любых других физических объектов — так же чуждо нашему разуму, как какая-нибудь далекая звезда. Но с другой стороны, между моим разумом и моим телом нет никакого «зазора». Между моей мыслью о том, что я поднимаю руку и моей поднятой рукой нет никакого промежутка. Я полностью располагаю своим телом, оно есть то «место», в котором фундаментальный разрыв «не существует». Но этот ход не решил проблему. Он подводит к пониманию, что за пределы языка можно вырваться, но оставляет нас замкнутыми в одном единственном физическом, вне-языковом объекте — в нашем теле. «Тело» здесь не решение проблемы, а, скорее, указание на нее, ее подтверждение.
Поэтому следующим этапом в попытках понять, где можно найти решение проблемы «разрыва», для меня стал Гуссерль. Выход за пределы языка, преодоление разрыва, неизмеримо более широкая (чем «тело») концептуальная перспектива — все эти горизонты гуссерлевской феноменологии можно в данном случае обобщить такими привлекающими чертами его философии, как: заложенное в основание феноменологии стремление быть комплексной наукой; выход к понятию и описанию «жизненного мира». Не говоря уже о скрепляющем все части этой концепции понятии «интенциональности», которое является, пожалуй, самым значительным вкладом в исследование проблемы субъект-объектной дихотомии (а к ней восходит упомянутая проблема разрыва между языком и внеязыковой реальностью) в модерной буржуазной философии со времен Канта.
Но почему же феноменология все-таки не удовлетворяет поискам знания, находящегося на уровне сегодняшнего дня? Вот это нельзя понять, не рассмотрев уже сначала объективные причины спада интереса к марксизму и объективные же причины его (интереса) возрождения.
Победа и поражение марксизма в СССР
Вплоть до второй половины 90-х такие важнейшие, центральные категории марксистской классики, как товарный фетишизм, эксплуатация, наемный труд, отчуждение, классовая борьба и мн. др. не были даны нам «в опыте», были чисто умозрительными, абстрактными категориями. Здесь диалектический парадокс: было построено общество, обладающее совсем другими принципами своей организации, чем у буржуазного общества. Но, доказав тем самым свою созидательную социальную силу, классический марксизм утратил в этом новом обществе свою объясняющую, эвристическую силу. (Но только до определенной меры! И к самому позднему брежневскому социализму отлично приложим марксистский метод, но прилагать его надо было в новых обстоятельствах. Для этого нужны были мыслители живого марксизма. Почему их не было, см. ниже.)
Формирование финансового капитала, борьба за сокращение рабочего времени, меновая и потребительная стоимости — эти понятия «Капитала» ничего не говорили моему поколению в 80-х. Это было не про нас — и спасибо, кстати, СССР за это. Понятно, что для тех, чья профессия — потенциально — в том, чтобы применять прочитанное в книгах к осмыслению окружающей реальности и наоборот, классические марксистские тексты 19 — начала 20 веков были тогда не актуальны.
И инерция этой «неактуальности» чувствовалась очень долго, даже когда актуальность было налицо. Пример: уже в самом конце 90-х я предложил главному редактору «Логоса» сделать номер о консюмеризме. После этого я начал разговаривать с коллегами о возможности написания материалов. Прекрасно помню как в 99 (!) году на меня косо посматривали: «Какая “критика общества потребления”, сколько можно жить в этой совковой проблематике из прошлого». (Кстати, относительная неудача этого номера тоже доказывает вышесказанное — даже в самом конце 90-х «интеллектуалы» носили на глазах «шоры Деррида», жили идеологическими иллюзиями. Это и к вопросу о запаздывании общественного сознания в отношении к общественному бытию.)
Так что «марксизм не работает как эвристическая теория» только в головах «вечных вчерашних по-советски». Это еще один парадокс: не видят актуальности Маркса, обвиняют его в архаичности люди, сами оставшиеся далеко в прошлом. Только теперь, когда Советский Союз все дальше уходит в прошлое, можно понять, насколько иным было то общество в сравнении с «нормальным капитализмом», нынче переваривающим Россию. Сама трудность демонтажа СССР как особого мира доказывает это. Символично, что строители, ломавшие гостиницу «Москва», не уложились в отведенные сроки — ее стены оказались так прочны, что работа шла гораздо медленнее, чем предполагалось.
Кроме неактуальности (в отмеченном смысле нашего незнакомства с реалиями капобщества) классического марксизма для советского человека была еще одна важнейшая причина спада интереса к этому учению. И здесь опять-таки спад интеллектуальный неразрывно и диалектически связан с социальными процессами.
СССР, при всех его достоинствах, обладал и огромными недостатками. Природа СССР и баланс его плюсов и минусов — предмет необъятной литературы, яростных споров на протяжении почти ста лет. Поэтому в настоящей статье я отмечу только то, что важно в этом более-менее частном контексте.
В интересующем нас сейчас разрезе о природе СССР можно сказать так: наряду с преобразованием социума на принципиально новой экономической основе (общественная собственность на средства производства, планирование, монополия внешней торговли и многое другое), в советском обществе оказалась свернута та демократическая составляющая, которая, по замыслу и Маркса и Ленина, должна была сопровождать обобществленное и плановое народное хозяйство. Власть и управление, которые должны были быть «распылены» внизу, были узурпированы новой бюрократией. (Почему это произошло — предмет еще одной немаленькой библиотеки. Здесь скажу только, что неудачи революции никто более честно и критично не исследовал — и по отношению к себе тоже — чем левая оппозиция в партии большевиков и ее наследники в интернациональном масштабе.)
Итак, широкая демократическая дискуссия, самодеятельность масс были в СССР невозможны.
Но марксистская теория по определению, по природе своей связана с социальной
практикой! Поэтому в переродившемся Советском Союзе, где самодеятельность человека
и коллектива была крайне сужена, не могла появиться и значимая марксистская теория.
Абсолютно закономерно, что последняя вспышка живой интересной марксистской мысли
в СССР приходится на 20-е годы. А дальше все погрузилось в бесконечное строительство
голых абстрактных схем, которому практически целиком посвящена вся советская
марксистская литература [2]. Не думаю, что в этих горах шлака когда-нибудь удастся
найти так уж много зерен живого и актуального сегодня знания — хотя рад буду
ошибиться.
Причем эта голая абстрактность — «тоска зеленая», здесь «тоска красная» — присутствует даже у лучших представителей советского марксизма (и даже у их наследников сегодня). И — как всегда — эта невозможность мыслить и действовать свободно если не выжигает интеллектуальное поле дотла, то вытесняет мыслительную работу или в философию искусства (линия Лифшица) или в историко-философские реконструкции (линия Ильенкова). Но они остаются только хранителями, а не распорядителями и «актантами» живого марксизма.
Сведенный к голым схемам, превращенный в догму марксизм только проиграл. Его развитие в СССР практически остановилось. Поэтому так революционно звучал в 80-х постмодернизм. Поэтому широкую демократическую дискуссию, которой так не хватало советскому марксизму, приходилось проходить «индивидуально», «проживая» реставрацию капитализма и прочитывая книги. Поэтому так затянулось возвращение к пониманию актуальности и эвристичности марксизма сегодня.
Итак, «уход» из жизни советского человека данной в опыте реальности, на которой
сформировался классической марксизм (эксплуатация, товарный фетишизм, рынок и
т.д.) — с одной стороны [3]. С другой — недействующая советская демократия. Это
не Сцилла и Харибда, это молот и наковальня, которыми прежде живое и плодотворное
единство теории и практики — марксизм, было сплющено в плоскости «кратких курсов».
Специфика текущего момента
Историческое движение ничего не гарантирует, только дает возможность. Уход в прошлое СССР, реставрация капитализма — эти тектонические сломы могут дать материал для комплексной теории (каковой и является марксизм), а могут и ослепить отдельными своими феноменами. А когда отдельный частный феномен выхватывается и гипостазируется — возникают идеологические иллюзии, на которых строятся яркие, но однобокие теории (теория постиндустриального общества, «нового класса» и т.д.). С этой «частичностью» восприятия и опыта связан второй аспект затянувшегося ренессанса марксизма.
Поскольку философии в СССР учили в очень немногих вузах, наш студенческий коллектив был интернациональным. Сегодня я поддерживаю отношения со многими своими однокашниками, живущими в новых независимых государствах. И вижу, что марксизм там еще менее развит, чем в России. И связано это, по-моему, вот с чем.
Смена советского социализма постсоветским капитализмом не единомоментный процесс.
Он, как видим, занимает годы и десятилетия. Рынок как основа социальной связи
постепенно вытесняет прежнее социальное устройство. Постсоветская специфика этого
процесса такова, что первоначально капитализм приходит в своем соблазнительном
обличье. Мои однокурсники — ныне сотрудники образовательных и научных учреждений
— получили возможность более-менее свободного доступа к неограниченному объему
информации, возможность путешествовать по миру, в конце концов — не стоять в
очередях за удобными ботинками. Но одновременно капитализм еще не успел демонтировать
окончательно остатки того безусловно положительного, что было в советском строе:
отсутствие страха потерять работу, недорогое жилье, развитые и — в общем и целом
— продвинутые системы здравоохранения и образования. В специфике текущего момента
могло показаться, что мы движемся от строя со своими плюсами и минусами к строю
с одними плюсами. Но это только краткий исторический момент. Логика становления
капиталистического типа общественных отношений неотвратимо ведет к системе, где
главный принцип — «будь эффективным или сдохни». Рынок, продажа труда на рынке,
эксплуатация, соревнование всех со всеми, победа (для немногих), поражение (для
большинства) — вся эта повседневность все более и более становится нашей повседневностью,
все меньше остается места чему-то Иному. Но это повседневность, в которой формировался
классический марксизм. По мере ее укрепления, будет неизбежно расти интеллектуальное
и практическое влияние марксизма, понимание его неустранимой теоретической и
практической значимости [4]. Т.е. возвращение интереса к марксизму точно коррелирует
со становлением капитализма в пространстве бывшего СССР, а в масштабах России
— сначала в Москве и других крупных городах, а затем в регионах.
Здесь наша уверенность имеет основанием двувариантный процесс, причем оба варианта будут прочищать головы от идеологического тумана. Первый вариант уже в целом описан выше. По мере реставрации-становления капитализма, основные категории и методы марксизма возвращают себе силу. Здесь уместна аналогия с античным образом Антея, который от падения на землю становился только сильнее — и нет на него такого Геракла, который сможет его победить. Чем больше капитализма, тем больше марксизма. Чем больше у людей забирают того, что им необходимо для человеческой жизни, тем больше они становятся марксистами (хотя бы стихийными). (Здесь, конечно, не надо упрощать. Будет и отчаяние, и озлобление — «буду успешным хотя бы ценой глотки ближнего». Капитализм рождает и фашизм, и религиозные утопии. Но общий вектор все-таки — борьба за лучшую жизнь, это в природе человека.)
Вариант второй. Допустим, вместо зримого ухудшения, ведущего к прояснению в головах и «марксизации» общества, будет происходить улучшение нашей жизни. Но как? Повседневный социальный опыт уже говорит, а дальше это будет только яснее, что дождаться от класса капиталистов улучшения нашей жизни невозможно. Хозяин вынет из своего кармана и отдаст нам (повышение зарплат, социальные программы и т.д.) только то, что мы заставим его вернуть (потому что все в этом мире создается теми, кто трудится). Чтобы жить лучше, за это надо бороться. (По видимости это напоминает капиталистический закон джунглей, но только по видимости. Потому что здесь идет речь о коллективной, классовой борьбе.) Бывший советский человек до сих пор с недоумением смотрит на забастовки на «благополучном» Западе (и еще далеко не о всех узнает, потому что для СМИ это не приоритетная тема). Мол, «с жиру бесятся, ведь у них и так все есть». Но дело обстоит резко наоборот: то, что у «них» есть, они имеют только потому, что они за это боролись, борются и будут бороться. Это настолько элементарный исторический факт, что он даже не нуждается в доказательствах.
Итак вариант 2: вместо ухудшения — улучшение. Но этого улучшения можно достичь только в борьбе за свои права, а такая борьба и будет школой марксизма. То есть как не крути, а остается верной ленинская мысль: «Коммунизм “вырастает” решительно из всех сторон общественной жизни, ростки его есть решительно повсюду, “зараза” (если употребить излюбленное буржуазией и буржуазной полицией и самое “приятное” для нее сравнение) проникла в организм очень прочно и пропитала собой весь организм целиком» («Детская болезнь “левизны” в коммунизме»). (Причем я здесь говорил только о мировоззренческих основаниях прорастания марксизма через асфальт капитализма, а есть еще и чисто экономические основания данного процесса.)
|
|
а также:
Бедро Пифагора.
Ревность, память, наслаждение: расторгнутые помолвки Кьеркегора
и Кафки.
Модус «Отец» и модус «внешнее» в романе А. Белого «Петербург».
Положение вещей, которое будет.
Индустрия наслаждения.
Пошли пузыри. Краткий очерк истории русского философского постмодернизма.
«Правовое бессознательное»: русская правовая картина мира.
Подводная лодка из слоновой кости.
Самодельные вещи.
Институт Лифшица.
Марксизм и музыка. Предисловие к предисловию.
Self-made subject of art.
An ivory submarine: contemporary art, Russian post-modernism and
social reality.
Love and communism
Луи Альтюссер: возвращение из изгнания. |