| |
Эти движения - движения детерриториализации.
Именно они "делают" телу организм - животный или человеческий. Например,
хватательная рука предполагает относительную детерриториализацию не
только передней лапы, но и двигательной руки. У нее есть коррелят
в виде полезного предмета или орудия: дубинка как детерриториализованный
сук. Грудь женщины, занявшей вертикальное положение, отмечает детерриториализацию
молочной железы животного; рот ребенка, снабженный губами благодаря
отгибанию слизистой оболочки, свидетельствует о детерриториализации
рыла и пасти животного. Губы-грудь: губы - коррелят груди, грудь -
губ. Голова человеческая предполагает, по отношению к животному, известную
детерриториализацию и в то же время имеет своим коррелятом организацию
мира, т.е. уже подвергшейся детерриториализации среды (степь - первый
"мир", в противоположность лесной среде обитания). Но лицо, в свою
очередь, представляет собой куда более интенсивную, пускай и более
медленную, детерриториализацию. Мы могли бы сказать, что это абсолютная
детерриториализация: относительной она перестает быть потому, что
изымает голову из страта организма, человеческого или животного, дабы
сцепить ее с другими стратами, такими как страты означивания или субъек-тивации.
И лицо обладает коррелятом огромной важности - ландшафтом: это уже
не просто среда, но детерриториализованный мир. На этом "высшем" уровне
имеется множество корреляций лицо-ландшафт. Христианское образование
развивает духовный контроль разом над лицевостью и ландшафтностью:
вы должны "сочинить", придать определенное выражение, цвет, завершенность,
упорядоченность лицу и ландшафту, связанным между собой отношением
ком-плементарности. Руководства по лицу и ландшафту образуют целую
педагогическую дисциплину, строгую науку, вдохновляющую искусства,
как и те вдохновляют ее. Архитектура размещает свои ансамбли - дома,
деревни и города, монументы и заводы - в преображаемом ею ландшафте,
где они выполняют функцию лиц. Живопись делает тот же ход, но и меняет
его направление на противоположное, помещая ландшафт в зависимость
от лица, трактуя первый как второе: "трактат о лице и пейзаже". Крупный
план в кинематографе трактует лицо прежде всего как ландшафт; именно
так определяется кино: черная дыра и белая стена, экран и камера.
Но то же самое можно сказать и о других искусствах - архитектуре,
живописи, даже романе: крупные планы оживляют их, крупные планы раскрывают
все их корреляции"[4].
Лицо - крупный план. Олицетворение в кинематографе. "Образ-аффект"*
- крупный план, а крупный план - это лицо.
[* Image-affection: обычно Делёз различает, вслед за Спинозой, affectus
и affectio. - Прим.переводчика.]
Эйзенштейн подсказывает нам, что крупный план - не просто один из
типов образов, но нечто такое, что дает аффективное прочтение всего
фильма. Это верно применительно к образу-аффекту, который одновременно
есть определенный тип образа и составная часть всех образов вообще.
Остаются, тем не менее, кое-какие вопросы. В каком смысле мы говорим,
что крупный план идентичен всему образу-аффекту в целом? И почему
это лицо должно быть идентично крупному плану, коль скоро последний,
кажется, производит лишь какое-то увеличение лица - а также множества
других вещей? И каким образом мы смогли бы выделить в этом увеличенном
лице некие полюса, которые послужили бы нам ориентирами при анализе
образа-аффекта?
Возьмем для начала один пример, который, казалось бы, к лицу отношения
не имеет: часы, несколько раз показываемые нам крупным планом. У подобного
образа как раз два полюса. С одной стороны, в нем присутствуют стрелки,
оживляемые микродвижениями, по меньшей мере виртуальными, даже если
его показывают нам единожды - или несколько раз через продолжительные
интервалы: стрелки эти неизбежно включаются в интенсивную серию, которая
отмечает нарастание, подъем, стремится к какому-то критическому моменту,
подготавливает некий пароксизм. С другой стороны, в данном образе
присутствует циферблат, т.е. неподвижная восприемлющая поверхность,
открытая для записи пластина, безучастная неопределенность "подвешенного"
состояния: образ этот есть единство отражающее и отраженное.
Бергсоновское определение аффекта (affect) сочетает как раз эти две
черты: двигательную тенденцию и чувствительный нерв, на который та
накладывается. Иными словами, серия микродвижений накладывается на
фиксированную нервную пластину. Если какой-либо части тела пришлось
пожертвовать своей двигательной функцией, чтобы стать опорой органов
рецепции, то последние будут обладать уже главным образом лишь тенденциями
к движению, иначе говоря, микродвижениями, которые могут включаться
в интенсивные серии, идет ли речь об одном и том же органе или о разных.
Подвижное тело в этом случае утрачивает экстенсивный характер своего
движения, последнее становится экспрессивным. Эта совокупность неподвижного
отражающего единства и экспрессивных, интенсивных движений как раз
и образует аффект. Но разве это не то же самое, что и Лицо - собственной
персоной? Ведь лицо есть именно такая органонесущая нервная пластина,
пожертвовавшая существенной долей своей общей подвижности, которая
вольготно принимает или выражает всякого рода локальные микродвижения,
остальным телом обычно скрываемые. И всякий раз, когда мы обнаружим
в чем-либо эти два полюса - отражающую поверхность и интенсивные микродвижения,
- мы сможем сказать: эту вещь рассмотрели как лицо, увидели в лицо,
"различили" или, точнее, "олицетворили", а теперь и она, в свою очередь,
разглядывает нас в упор, лицом к лицу - даже если у нее нет никакого
сходства с лицом. Так же и крупный план часов. Что касается самого
лица, то нельзя сказать, что крупный план рассматривает его под определенным
углом зрения, подвергает какой-либо трактовке: не существует крупного
плана лица, лицо само по себе крупный план, крупный план сам по себе
лицо, а вместе они - аффект (affect), образ-аффект"[5].
Вопрос: что есть лицо? Ответ: лицо не есть, т.е. конкретное, физиогномически
данное лицо есть лицо уже произведенное - произведенное специфической
машиной олицетворения, абстрактной машиной лицевости, которая образует
свою "рабочую часть" с помощью двух непрерывно взаимодействующих устройств:
белой стены и черной дыры.
"Конкретные лица порождаются абстрактной машиной лицевости. Производя
их, она одновременно дает означающему его белую стену, субъективности
- ее черную дыру"[6].
Итак, начнем с того, что еще раз определим абстрактную машину лица,
которая представляет собой специфическую систему "белая стена - черная
дыра". Я бы сказал, принимая условия предложенной игры, что эта воспроизведенная
в схеме структура лица и будет лицом всех возможных лиц. Если от конкретного
лица может ничего не остаться (оно, допустим, "сгорит", "умрет", "западет
в сновидение", "растает в тумане", "взорвется" и т.п.), то всегда
останется нечто такое, что его порождало, но что никогда, собственно,
и не было лицом, которое мы себе обычно представляем, - останется
абстрактная машина лица. Это, так сказать, минимум лица. Первый вопрос,
который, как мне кажется, мы могли бы задать: почему всякая поверхность
с черной дырой открывает нам механизм (даже закон) олицетворения?
И что является определяющим в этом соотношении: белая стена или черная
дыра? Черная дыра - это отметина на поверхности, след удара, и эта
поверхность является пробитой, ее пробивает энергия субъективности.
Никакая белая стена не является прообразом лица. Таковым она становится
только тогда, когда она "пробита" субъективностью как снарядом. Но
черная дыра не просто дыра, она раздваивается на две других, на две
глазных точки. Только благодаря пробитым для глаз отверстиям мы узнаем
лицевой прообраз: этот графический минимум является своего рода лицевым
априори, он всегда опережает наше восприятие, ибо оно в своих лице-зрениях
движется по его контуру. Отсюда можно сформулировать первый парадокс
олицетворения: машина лица настолько абстрактна, насколько она соответствует
физиологически ощущаемому лицевому минимуму: белому фону и паре сверкающих
глаз. Есть точка субъективности,или субъективации,и есть точки, пробитые
в белой поверхности стены для глаз. Двуглазие или одноглазие? - это
очень важный вопрос. Видеть глазом циклопическим или видеть глазами
человеческими, парой глаз? Я думаю, здесь есть какая-то принципиальная
неразрешимость, которая, конечно, может быть устранена соотношением
одной точки и множества точек. Однако сколько бы мы ни искали здесь
следы абстрактной машины лица, т.е. машины по своей природе неантропоморфной,
нечеловеческой, но производящей человеческое, мы их не найдем - абстрактная
машина олицетворения обладает нестираемой начальной физиогномикой
человеческого. Ведь, говоря "лицо", мы говорим слишком многое; мы
не только идентифицируем, признаем, но и называем себя и других. В
таком случае, что же это за лицо и лицо ли оно? Абстрактная машина
производит лица, но производит их, отправляясь от наиболее примитивного
знака лицевой физиогномики. Я бы произнес слово " выбеливание". Белая
стена лица есть выбеленная стена, т.е. стена, создаваемая непрерывным
стиранием всех физиогномических черт, которые могли бы помешать выявлению
механизма олицетворения. В нашем повседневном опыте мы постоянно "переживаем"
различные значения органически-феноменального и культурного плана
лица, которые можно назвать лицевыми коммуникативными ценностями;
мы каждую секунду стараемся "удержать" собственное лицо по отношению
к другим лицам и к самому себе. Мы живем, если так можно сказать,
в своем лице, и поэтому весь мир вокруг нас потенциально и актуально
олицетворен. В мире, в котором мы живем, нет ничего неолицетворенного.
Из этого же опыта мы знаем, что то, что не имеет "лица", не имеет
и смысла. Мы существа олицетворенные, наделенные смыслом и им наделяющие.
Но возможным остается и другой порядок аргументации, который предлагается
Делёзом и Гаттари.
Мы живем как существа неолицетворенные. В глубине лица или за лицом
обнаруживается абстрактная машина олицетворения. И это не первое лицо,
не древняя архаика лица. Это скорее технологические условия его производства
в качестве лица (но необязательно только в качестве вот этого конкретного,
эмпирически данного лицевого образа). Нас призывают понять, что за
Лицом скрыто то, что его может производить, - He-Лицо. А это He-Лицо
и есть абстрактная машина с "рабочими частями": белой стеной и черной
дырой. Это начальная, нулевая стадия, и она не имеет никакого смысла;
она - эта диаграмма He-Лица - настолько пластична, подвижна, изменчива,
насколько каждая черная дыра может умножаться и пересекать белую стену
во всех возможных направлениях. Вспомним здесь о прустовском He-Лице.
Эта стадия упорно выталкивается Делёзом и Гаттари в сновидные, эротические,
галлюцинаторные, инфантильные области человеческого опыта. Недаром
же они прослеживают становление образа белой поверхности в современных
психологических исследованиях. He-Лицо переходит в Лицо, когда черная
дыра получает значение очага субъек-тивации, именно теперь она должна
пробить белую, пергаментную поверхность, уже ставшую лицом, и вовлечь
в этот момент "прошибания" все значения, спонтанно иннервировавшиеся
на лицевой поверхности и бывшие еще свободными от субъектива-ции.
В центре белой стены появляется черная дыра субъективности, которая
"работает" как некий чудовищный насос, поглощающий весь мир живых
значений нелицевой жизни. Если я правильно понимаю, введение черной
дыры было необходимо Делёзу и Гаттари для показа механизма разрушения
про-приоцептивных отношений человеческого существа на ранних стадиях
развития (нелицевая близость между матерью и ребенком). Лицо - это
прежде всего дистанция, т.е. визуальный образ, удерживаемый нами перед
собой в качестве некоего дис-тального объекта. И вот тут я вижу первую
трудность, но пока не знаю, как ее преодолеть. Ведь там, где складывается
абстрактная машина Лица, Лица не существует, это всегда поле не дистанций,
а близости, первоначальных близостей с желаемым объектом, которые
функционируют без какого-либо отнесения к лицу. Сартр прав, когда
он пытается представить позицию Другого, его Лица через взгляд. И
это не просто взгляд, "слегка нас затрагивающий", "скользящий", "рассеянный",
"случайно бросаемый", - чтобы достигнуть нас, он проходит через мельчайшее
отверстие (замочную скважину) в двери. Белая стена - черная дыра.
Это отношение было ранее интерпретированоСартром посредствомдвери
изамочнойскважины. Взгляд не просто обращен ко мне,но,чтобы действительно
стать взглядом Другого (и принадлежать его Лицу), он должен собрать
кинетическую компактную массу, свернуться в разрушительную точку,
предельно насыщенную энергией рассматривания. Тогда я, наблюдаемый,
- лишь сцена на полном свету, открытый и так же беспомощный перед
взглядом Другого, как всякий объект. Этот взгляд, вонзающийся в меня
со скоростью снаряда, закрывает от меня белую поверхность стены-двери,
т.е. лицо Другого. Я хочу здесь подчеркнуть важный момент анализа:
черная дыра есть взгляд, это как бы "третий глаз" - самодостаточный
и, что существенно, имманентный собственному полю наблюдателя; за
ним нет ни лица, ни глаз, он как бы пожирает и втягивает в себя все
другие лицевые значения, которые мы могли бы ему приписать. А раз
это так, то белая стена лица смещается поперечно рассекающей силе
этого взгляда-пунктума - к тому месту, которое я занимаю в качестве
видимого. Я - белая стена, еще не организованная в системе значений
субъективации, а Другой - это только вот этот пронзительный, уничтожающий
взгляд, взгляд без лица и глаз. Разрыв слишком брутален, чтобы не
заметить его, чтобы не видеть того простого факта, что система белая
стена - черная дыра начинает работать лишь тогда, когда ее "рабочие
части" получают отличную друг от друга размерность. Действительно,
взгляд как очаг субъективации находится на дистанции по отношению
к Лицу (которое он напряженно исследует), а само Лицо - лишь пассивный,
пластичный, легко уязвимый белый фон живых событий, который, собственно,
не является Лицом, а скорее предстает тем, что мы называли Не-Лицом.
|
|
|
|
|
