-- klinamen -- point of no return --

POINT OF NO RETURN

инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

Дунаев. Коллекционер текстов

Нелли Бекус
ЭМИГРАЦИЯ: ЖИЗНЬ В ДРУГОЙ ПАРАДИГМЕ

Каждое далекое путешествие, поездка в другие страны связаны с приобретением некоторого опыта, и чаще всего надежды на этот опыт связываются с внешним миром -- мы едем туда, где он новый, не-обыденный, иной. Однако к этим объективным прелестям новизны, которых стремятся испробовать и за которыми едут, всегда примешивается также весомая доля личностного переживания, совершаемой "пробы" себя. В измененном контексте не-своей повседневности человек часто ведет себя как испытатель, который проводит эксперименты на хрупкой границе внутреннего, своего мира и окружающего, внешнего. Одинаково важно для нас знать не только что есть доселе неведомый нам мир, но и как он отражается в нас, кем мы являемся в нем. Мир этот предстает перед нами сложной паутиной разноликой событийности, калейдоскоп картинок может никогда не повторяться и неустанно нас поражать, однако не менее удивительно в нем то, что он одновременно служит формой нашего самопознания. Мир с населяющим его множеством разных людей активизирует в нас потребность в самоопределении, толкая к более четкому оформлению границ своей самости.

Лакановский образ другого человека как зеркала, в котором мы по началу видим свое отражение и от которого позже начнем отделяться в поисках себя -- это не только первичная схема возникновения "Я" человека в детстве; этот "путь к себе" через другого может быть обнаружен в разных точках течения нашей жизни. Наиболее ярко проявлено это переживание за границами своей страны, там где отношение человека с миром лишено очевидного культурного, языкового и т.д. тождества.

****

Опыт "себя среди чужих" позволяет иначе взглянуть на многие очевидные факты своей жизни, в чем убедила меня одна, в общем обычная, поездка по Восточной Европе. Польша, Словакия, Венгрия, Румыния, Болгария -- в течение нескольких суток страны эти промелькнули за окнами поезда. Остановки случались редко и чаще всего на границах, этих полосках "ничьей земли", на которых происходит ритуальная смена одних человеческих условностей другими. Простая формальность -- паспортный контроль, а в общей сложности я прошла его десять раз -- в конце пути привела к неожиданным результатам. Отвечая на рутинный вопрос всех пограничников : "Where are you from?", я, естественно, повторяла то, что написано в паспорте: "Беларусь". Многократное сиюминутное самоопределение, к которому, сами того не ведая, призывали меня пограничники, аккумулировалось в странном эффекте -- в прорисовке и реставрации к тому моменту несколько затертых горизонтов моей идентичности. Уже к середине пути я обнаружила как стала меняться интонация моего ответа -- в нем возникла новая внутренняя убежденность, которая питалась внешними заявлениями о принадлежности именно к этой стране. Механическое повторение жеста формального отождествления с территорией изменило качество этой связи. Парадоксальным образом, внешние контуры самоопределения как будто по-новому, жестко и прочно прикрепились к месту, из которого я уехала. Как если бы каждый раз я совершала перформативное представление, целью которого было не только моя презентация вовне -- некоему абстрактному Иному, временной персонификацией которого был каждый из пограничников, но и вовращение ко мне обогащенной этим чужим зрением авторепрезентации. [1]

Именно взгляд другого нуждается в отличительных метках нашего образа. Мы не нуждались бы ни в какой "автомодели", ни в какой идентичности, не будь вокруг нас разнородного поля других людей, от которых мы вынуждены отгораживаться, организуя разнообразые процедуры культурной, социальной, личной идентификации. Та поездка неожиданно обернулась "тренингом идентичности", ибо каждая очередная встреча требовала новой "инициации" связи с оставшейся где-то землей. Эта "ссылка" стала необходимым элементом актуальной репрезентации, она задавала координаты, по которым выстраивалась формула моего присутствия.

****

Жизнь в своей стране, жизнь без выездов и разлук с "государством-домом" почти не востребует этой формы репрезентации через принадлежность человека к стране, народу и государству. В гомогенном пространстве Родины гипотетически все вокруг -- ее граждане, для оформления идентичности здесь нужны другие масштабы и метки. И наоборот, эмиграция -- это жизнь не на той земле, на которой родился и вырос, жизнь в окружении отличающихся людей. Именно поэтому жизнь человека в эмиграции являет нам опыт постоянного возобновления утраченной принадлежности, символического возвращения туда, откуда уехал -- с этого начинается его "презентация" в окружающем мире, через эту "отсылку" его облик приобретает качественные отличия, через них он распознается в среде других людей.

Именно при помощи фигуры пространственного разрыва, которым стал "переезд", выделяется образ эмигранта на фоне нового окружения. Парадокс в том, однако, что сама структура разрыва жестко удерживает обе части разорванной действительности. И именно оторвавшись, уехав, человек оказывается в плену бесконечных возвратов, привязывающих и по-новому интериоризирующих оставленную территорию во внутреннем пространсте эмигрантской идентичности. Об особом качестве бытия, основанном на "удвоении" мира -- внешнего и вслед за ним внутреннего -- писал Игнаций Домейко в "Моих путешествиях":

"...Это состояние, в котором переживается одновременно два отдельных своих существования, хотя и связанных между собой цепью, которая растягивается но не рвется: тело с его ощущениями в одном месте и душа, занятая далеким миром и другой реальностью" ( "Trudno jest opisac -w stanie w ktorym sie czuje dobrze dwa oddzielne istnienia, choc powiazane miedzy soba lancuchem, ktory sie rozciaga, ale nie peka: to jest cialo ze zmyslami na jednym miejscu, a dusza daleko zajeta innym swiatem I inna rzeczywistoжcia") [2].

Развитая мифология ностальгических чувств эмигранта, часто оправданная действительной психологической чувствительностью человека к случившемуся разрыву, тем не менее также часто становится производной, одним из эффектов его внешней, новой формулы самости. Внутрення "тоска по далекой Родине", чувство привязанности к оставленной где-то стране дополняются неизбежностью актуального самоопределения через ежедневную, "ссылку" на эту Родину, которая таким образом по новому прописывается в жизни эмигранта. Она становится одним из источников его настоящего образа, навсегда обеспечивая ему алиби "иного": жизнь в эмиграции состоит из непрерывного обнаружения своей инаковости. Инаковости, которую предопределяет другое происхождение, другие культурные корни, другое детство, другие содержания в сосудах памяти, да и поводы для воспоминаний реальной жизни тоже другие. Даже говоря о "про-исхождении", указывают, по сути, именно на это состоявшееся некогда событие "исхода", которое имело место в начале и было "про-то-фактом", предопределившим если не все, то многое в дальнешем жизненном пути.

Фактор пространства занимет особое место в судьбе эмигранта. У истоков эмиграции всегда лежит вольная или невольная негация домашней, своей территории, которая может быть обусловлена либо объективными качествами социальной и культурной среды, либо личными особенностями конкретного жизненного проекта; именно эта "негация" заставляет отдельного человека, семью а иногда и целые поколения людей отправиться в путь. Этот жест -- как подпись под "декларацией независимости" от данного конкретного места.

Очень часто, однако, эмигрантам так и не удается актуализировать "фактор территории" в своей дальнейшей жизни, "прикрепить" идею воображаемого, желанного места-дома к физической реальности. И тогда, в отсутствие тождества с каким-то конкретным местом, "идея дома" либо завешивается в воздухе "над территорией Родины", обрекая ее носителя на вечную ностагию, либо продолжает постоянно меняться, а человек приближается к состоянию "современного номада". (Известно, что очень часто эмигранты, уехавшие в одну страну, позднее не раз ее меняют, мигрируя дальше, в поисках другого, настоящего дома). Эта невозможность войти в состояние адекватности с новой территорией жизни становится фундаментом для строительства "воображаемого дома вне конкретного места". Этот дом "паталогически идеален", а его наличие открывает все горизонты перед эмигрантами, хотя одновременно и не позволяет к ним приблизиться. Другими словами пространство в жизни каждого эмигранта "деактуализировано", переведено в модальность не реального, но возможного, и не суть важно, будущего или бывшего. Причем, качество это предшествует каждой конкретной эмиграции и является в каком-то смысле ее движущей силой и идеологической основой.

"Отчуждение" в актуальной среде настоящего и "разрывы" в истории территориальных принадлежностей -- это два конститутивных понятия в представлении об эмиграции. Она оказывается одновременно и исключительным событием конкретной человеческой жизни, и порождением определенной культуры, и особой формой присутствия, "способом быть" среди других людей.

а также:

Кульшат Медеуова.
Пост-перипатетика.

Владимир Парфенок.
Путешествие в поисках фотографии.

Андрей Приепа.
Белый город.

Жан Бодрийяр.
Город и Ненависть.

Ирина Зеленкова.
"М"-метро.

Нелли Бекус-Гончарова.
Люблинский дневник.
Заметки культуролога.

Нелли Бекус-Гончарова.
Беларусь в масштабах реальности. Турист и путешественник как жертвы провокации.

Виктория Герасимова. BREF,

Виктория Герасимова. Нечего глазеть в окна.

Кульшат Медеуова.
Рождение симулякра

Бенджамин Коуп. Призраки Маркса: бродя по Минску по следу Дерида

****

Нельзя однозначно ответить на вопрос, когда эмиграция появилась. Очевидно, что не тогда, когда люди начали переезжать, менять место жительства. Скорее напротив, эмиграция стала эффектом людской оседлости. Именно с момента, когда человек обрел Родину, у него появилась возможность с нее эмигрировать. В средние века, по свидетельству Жака ле Гофа, Европа представляла собой поле хаотичной миграции, когда люди беспрерывно перемещались, не задумываясь о смысле и пафосе перемен, а просто потому, что так была устроена модель их экзистенции. В этой модели жизнь наделялась смыслом минуя такие характеристики как "земля", место жительства или физическое пространство. Оно либо напрочь отсутствовало в жизни, сводясь к статичной кромке леса на горизонте, закрепленной навечно, либо было неуловимой "фиксированной переменной", и поэтому не обладающей никакой существенной ценностью:

"Рыцари и крестьяне встречали на дорогах клириков, которые либо совершали предписанное правилами странствие, либо порвали с монастырями... Они встречали студентов, идущих в знаменитые школы или университеты, (разве не говорилось в одной поэме 12 века, что изгнание, terra aliena, есть непременный жребий школяра) а также поломников, всякого рода бродяг. … Не только никакой материальный интерес не удерживает большинство из них дома, но самый дух христианской религии выталкивает на дороги. Человек -- вечный странник на этой земле изгнания... Средние века, эпоха пеших и конных странствий подходят к концу, когда, начиная с 14 века странники становятся бродягами, окаянными людьми. … Прежде они были нормальными существами, тогда как впоследствии нормальными стали домоседы... " [3].

Новая эпоха иначе распределила роли в театре человеческой жизни, "пространство" в нем потеряло свою трансцендентность и метафизичность, неуклонно сближаясь и сливаясь с пространством земным, реальным. Человек, в результате, начинает исчислять свою жизнь в категориях "места", с ним приходит ассоциативная привязанность к живущим рядом людям, подпитываемая одним языком, сходными обычаями -- и все это пронизывает чуство территориального родства. Фактически с этого момента пространство "перестало быть абстрактным "там" или "здесь", неким нейтральным контейнером, ожидающим наполнения, но оказалось динамичным, созданным человеком средством конроля над человеческой жизнью, то есть стало социальным продуктом," -- так об этом писал в свое время Анри Лефевр [4].

И именно с этого момента перемена места жительства, жизненного пространства становится "Событием". Оно связывается с неизбежными трансформациями внутренного мира, который был чем-то вроде проекции всех внешних контекстов и внешних взаимодействий. Эта жесткая, во многом авторитарная связь человека с горизонтом своей Родины, ее культурой и народом, придавая эмиграции существенность, определяя ее значимость в жизни человека, одновременно диктовала ему стилистику переживаний по этому поводу. Она либо делала эмиграцию формой личной трагедии (пример белой российской эмиграции), либо -- патриотической миссией (как "великая польская эмиграция" 19 века после провала ноябрьской революции), либо молчаливо санкционировала отъезд, как не раз случалось в истории Беларуси.

Именно в "архитектурных особенностях" социальной и культурной надстройки любой территории содержится информация о формах проживания эмиграции конкретным человеком. Разные культуры и страны формируют свою парадигму расставания, закладыва основные характеристики отношений с теми, кто уехал, рисуя, по сути, саму конфигурацию разрыва. Точно также они предопределяют статус "своей" эмиграции на внутренней территории, от трепетного обожания до отторжения. Анализ соотношения культуры с заложенной в ней "парадигмой эмиграции" -- задача отдельной большой работы, важно однако учитывать эту линию зависимости эмигрантской жизни от горизонтов культурного универсума оставленной территории.

****

Игнаций Домейко, по рассказам, приехав в или, четырнадцать лет держал свой багаж в порту нераспакованным. Он рассчитывал на скорое возвращение на Родину. С годами близкая дорога домой становилась все менее вероятной, однако он настойчиво предпочитал свои вещи видеть именно так, в порту, в любой момент готовыми к отправке в обратный путь, а не у себя в доме. В этом поступке-жесте Домейко проглядывает его острое и сильное желание поскорее вернуться на Родину. Есть в нем однако также некая непроясненная избыточность по отношению к чистому психологизму, обычному в таких историях. Избыточность эта выдает совершенно иной смысл самого жеста, переводит его значение в сферу символического порядка. Именно в этой сфере можно не видеть явных противоречий, на которые обречен поступок Домейко в мире реальных причин и следствий: очевидно, что отправляясь за океан, уезжая в изгнание, он брал с собой лишь действительно важные, нужные вещи: книги, предметы первой необходимости. Но вдруг по приезде, он категорически отказывается их использовать, оставляя их "заключенными в скобки", выключенными из обихода.

Это можно объяснить лишь одним: вопреки видимости, вещи эти все четырнадцать лет не были бесполезны, они "работали", выполняя функции символического единения Домейко-эмигранта с Родиной, служили овеществленным гарантом предстоящего возвращения. Именно в виде багажа они делали его реальным, служили сырой материей воображаемого и желаемого "пути обратно". А поскольку это был период "раздела", трагичного для польской культуры отсутствия государственности -- жест этот питал также надежду на ее возникновение.

"Вещи в порту" визуализировали возврат, удерживали линию горизонта, связывающего с Родиной, пока что оставленной только физически. Лишь со временем, когда к удачной научной карьере и исключительной социальной судьбе Игнация Домейко в Чили прибавилась семья, багаж многолетних символических обещаний был распакован, к вещам вернулась их реальная ценность, а Домейко окончательно перевел свою жизнь в сферу новой реальности, поставив точку в длительном событии расставания.

История отъезда Домейко ярко показывает состояние болезненного разрыва, в котором живет большинство эмигрантов, но она же показывает одновременно, как успешно можно ему сопротивляться. Этому сопротивлению несомненно активно способствовала культурная парадигма эмиграции, которая была развернута в польской культуре той эпохи. Это был трудный момент истории, когда Польша лишилась своей независимости, и поэтому эмиграция -- вынужденная и объективно неизбежная одновременно -- была формой жизни, способом борьбы за существование польской культуры. Именно на эмиграцию возлагались надежды возрождения и освобождения народа. В этом смысле, эмиграция была местом активной продукции образов будущей независимой Польши, "фабрикой ее будущего". Разрыв с территорией для самой культуры был малосущественным. Геополитическая раскладка сил того времени отменяла фактор физического пространства в польской культуре. Поэтому и эмиграция в смысле "разрыва" со своей культурой и традицией была в ту пору парадоксально и неизбежна, и невозможна. Багаж Игнация Домейко служит тому убедительным подтверждением.

Реальность польской культуры, полностью переведенная в сферу образа желаемого и потому постоянно пребывающего в процессе "никогда не наступающего сближения", делала выехавших представителей польской культуры ответственными за свое существование. Польская эмиграция 19 века приобрела статус особого патриотического этноса. Уезжая, оставались поляками, сохраняли культуру и давали ей шанс выжить. Эмиграция та не была, по сути, опытом отчуждения культуры, но формой ее жизни.

Именно объективное, социально-культурное обоснование "жеста эмиграции" придавало ей так радикально осмысленный и нагруженный смысл, легализирующий эмигранта и в новой стране, и в отсутствующей на карте Польше. Личная безотносительность причин отъезда делала эмигрантов культурными героями. Однако немногим позже, к примеру, в 20-м веке в междувоенный период, судьба польской же эмиграциии складывалась по другому. Ответственность за "событие" отъезда в этот период легла на каждого человека в отдельности. Разрыв приобретал черты лично ситуативного, хотя в общем объяснимого отказа жить на Родине. Вместо воображаемой и необыкновенно сильной общности, эмигранты новых поколений обнаруживали себя поляками по одиночке, "своими среди чужих".

****

Сценарий эмиграции -- это всегда результат совмещения логики определенной человеческой жизни и социально-политической раскладки сил в культуре на конкретных территориях. Не удивительно, что отъезд с земли белоруской в ее истории проходил иначе, чем в Польше или России, реализуя радикально иные стратегии перемещения. В них удивляет как раз обратное -- легкость и непринужденность разрыва, простота, с которой территория Беларуси отдавала привилегии культурной идентификации своих выходцев другим культурам. Этот факт подтверждают многие судьбы людей, рожденных на территории Беларуси. И если разотождествление с Беларусью в более отдаленной исторической перспективе было объяснимо -- горизонты этой культуры сами были в стадии становления, то 20 век дает примеры "чистого" феномена -- принципиальной невидимости "белорусского" горизонта в личных гео-историях.

Ян Булгак -- родился недалеко от Лиды, учился в Вильно, затем в Кракове. Фотографическая судьба его тоже начиналась на Беларуси, когдая он работал учителем в Минской губернии и фотографировал окружающие его в жизни образы реальности -- его считают ярким представителем краеведческой фотографии. В Варшаве он стал основателем польского союза художников- фотографов, там приобрел известность.

Маршрут, по которому судьбы многих художников, людей культуры, рожденных в Беларуси, реализовывались за ее пределами -- в Польше, Литве, Росии -- достаточно постоянен. Постоянен на столько, что возникает соблазн предположить, что есть некий единый источник специфики белорусской территории, которая не позволяет ей стать "местом" культурной судьбы человека, не взирая на самую непосредственную, изначальную, генетическую с ним связь. Феномен этот заключается в регулярном отчуждении отдельных людей культуры, выросших в Беларуси и ставших собой за ее пределами -- как Марк Шагал, К. Малевич, Ян Булгак, Игнаций Домейко и многие другие. Причем, отчуждение этих людей принимает такие абсолютные и необратимые формы, что не позволяет считать этих людей даже белорусскими эмигрантами. Однако, "белорусский след" не прорисовывается во многих личных историях людей не потому, что они о нем забыли или забыли упомянуть в творческих биографиях. Это, скорее, реакция на особый режим нестуктурированного времени на белорусской территории, режим который не соотносится с обычными для культурных стратегий идеями трансформации, прогресса, развития.

****

Ян Булгак в 20-х годах написал "Путешествия фотографа в слове и образе". Это были полные проницательности наблюдения из поездки по землям нынешней Беларуси, Литвы, Польши. Он пишет о поразившем его безвременьи белорусского ландшафта. Природа этой земли неподвластна прогрессу и цивилизации с их поступательной сменой форм присутствия человека на земле и в мире.

"Ландшафт наш безлюдный, первобытный, дикий, непокорный, существует сам для себя бесконечными просторами и далями, скульптурой поверхности, полной выразительности и обаяния, укутанный в лесные чащи, заросли, полоски. Он в необъятных размерах, в одинокой тиши и внутренних раздумьях о стихии и вечности. В нем содержится неизмеримая спонтанная сила, по сравнению с ней человек с его мелкими делами лишь незначительное дополнение, которая принимается мягко и снисходительно. Где-то люди смогли овладеть природой и изменить ландшафт на свой манер, подстроить ее под свой сомнительный эстетический вкус. У нас же человек не только не смог этого сделать -- он и не пытался вступить в заведомо неравную борьбу с непревзойденным властелином, добровольно сдавшись в его владение" Ян Булгак "Путешествия фотографа в слове и образе"

Природа, существующая сама по себе, человек, не оставляющий в ней следов, и даже не пытающийся быть практичным, просто живущий на этой земле, довольствуясь самым для этого необходимым -- все это сразу лишает привычного смысла такие сферы жизни как история, политика, культура. Культура -- это форма реализации человеческого времени, она контролирует все этапы прохождения истории и отсчитывает часы прогресса, а он требует активной, творческой, преобразующей все вокруг позиции человека. Быть может в отсутствии этой схемы таится загадка забвения белорусскости в культурных судьбах своих уроженцев. Она -- всего лишь реакция на отсутствие там проявленного, культурного времени. Именно время является механизмом, который запускает все элементы и части работающей культуры и обеспечивает постоянство и регулярность этого процесса, который приводит к формированию оригинальных культурных горизонтов -- культурной идентичности. Однако для этого необходима не только спонтанная или стихийная событийность, "вспышки" и озарения -- они как раз в Беларуси случались; здесь нужна осмысленная логика поведения нации, государства, страны по отношению к тому, что происходит на ее территории. "Формула отчуждения" многих людей, которые стали символизировать собой небелорусскую культуру строится на этом необъяснимой физическими законами стертости времени, которая отображается на фотографиях Булгака (на них ландшафты почти столетней давности кажутся фотографиями дня вчерашнего или сегодняшнего) и описывается в его тексте. Беларусь представляется удивительной территорией культуры, которая существует в пространстве в несформированном потоке времени.

Также как польская эмиграция -- эмиграция поляка -- была необходима в свое время как форма сохранения культуры, движение из Беларуси долгое время оказывалась формой самосохранения человека, активного субъекта культуры. Его "субъектные" качества могли быть реализованы только там, где запущен механизм культурной проработки времени.

****

Не смотря на разнообразие эмигрантских судеб и на множество сценариев эмиграции в истории, все они пронизаны достаточно постоянным качеством принципиальной вторичности, которая характеризует всякую эмиграцию. Как таковая она -- несамостоятельное событие ни в конкретной жизни отдельного человека, ни в культурном поле данного общества.

Вторичность ее и в элементе "повтора", присущем каждой эмигрантской судьбе; это почти всегда попытка начать жизнь с начала, но на другой територии. Вторичность проЯвлена и в ее реактивности, поскольку эмиграция -- это часто именно способ ответа, реагирования на неприемлемый ход жизни дома. И наконец, эмигрант найдя покой и новый дом, в истории часто так и оставался вторичным субъектом обретенной культуры относительно окружающих его там людей.

Эмиграцию до неузнаваемости изменила нынешняя эпоха постсовременности, ставшая новым этапом истории -- постистории -- западной культуры. Исчезла из жизни, по сути, сама культурная логика и понятийная основа, управлявшая некогда эмиграцией. Это была логика строгих делений на страны и народы, логика твердых границ, ритуально оберегавших культурную суверенность тех, кто в них жил. Это также была традиция преимущественного отождествления человека с некой одной главной общностью, в ней устанавливались горизонты его жизненного мира и культурной судьбы.

Сегодня многие из составляющих той реальности потеряли смысл. На карте процессов глобализации, в мире сверхскоростей, с которыми движется информация и меняются контексты и общности, в которые включен человек, "близкое" и "далекое" перестали так сильно различаться. В глобальных сетях виртуальной инфрастуктуры, окутавших все жизненные пространства, свое и чужое смешалось, и стало скорее равно чужим...

И теперь, в сущности, то, что некогда переживалось отдельными эмигрантами -- отчуждение содержаний своей культуры, их удаление и стирание из повседневности, отсутствие тождества между внешними горизонтами культуры и индивидуальными, внутренними -- становится участью тех, кто, казалось, никуда из дома не уезжал. Сходство усиливается и той победой над пространством, его полной деактуализацией в масштабах целой культуры, которая совершилась в нынешнем мире. Отсутствие пространственного тождества некогда являлось исключительным, часто горьким опытом эмигрантов. А сегодня полмира оказалось в состоянии "топографической амнезии", как пишет Поль Вирилио [5]. Это -- невозможность и ненужность определения своего места в физическом пространстве в постсовременности. "Место человека" в жизни определяется здесь чаще всего, минуя координаты локализации реального месторасположения на конкретной территории. С трудом удерживая границы своего собственного мира, человек неожиданно оказался один на один в огромном количеством чуждых, не своих дискурсов и информационных потоков, которыми переполнен окружающй мир. Герой современности вынужден сопротивляться этим чужим контекстам, на свой лад организуя свой микромир, рисуя свою индивидуальную карту повседневности. Он становится кем-то вроде "внутреннего эмигранта". Жак Деррида не случайно говорит сегодня о "номадической" природе бесконечного и незавершимого в принципе процесса идентификации современного человека.

"Идентичность никогда не дана, она не может быть ни окончательно принята, ни достигнута; возможен лишь бесконечный, бесконечно фантазматичный процесс идентификации", стремления к ней. (Tozsamosc nie jest nigdy dana, przyjeta albo osiagnieta. Nie: moze odbywac sie jedynie jako niekonczacy sie, nieskonczenie fantazmatyczny proces utozsamiania) [6].

Представление человека о самом себе, границы его "автообраза" пребывают в постоянном становлении, в растянутом событии перемещения в сторону желаемого -- и это тоже немного напоминает состояние давнишних эмигрантов, ищущих свое "Я" между старым и новым горизонтами своей жизни. Правда, путь эмигрантов был ограничен рамками четко обозначенного в биографии пространственного и культурного разрыва, обе строны которого они собой, самим своим существованием удерживали: это делало их жизнь часто необыкновенно интенсивной и напряженной, их труды -- интересными, а их судьбы -- до сих пор притягательными для потомков и исследователей.

Что станет с человеком в отсутствие этих границ, когда исчезнут ориентиры, на которых строилась его пусть и незаконченная, разорванная, становящаяся идентичность... Останется ли у современника шанс, который давала ему эмиграция. Шанс выйти из круга старых идентификаций и прожить новую жизнь, начав ее в другом месте с начала.

-----------------------------------------
Примечания:

1. Блез Паскаль в свое время писал о значении механических жестов, которые при многократом повторении обладают способностью трансформации внутренного состоянии того, кто их совершает, об этом пишет также Славой Жижек анализируя идеологическое обращение, то есть возникновение внутренней убежденности: "Совет Паскаля таков: оставьте рациональную аргументацию и просто подчинитесь религиозному ритуалу, найдите забвение в повторении внешних жестов, ведите себя так, как будто уже верите, и вера придет к вам сама собой." С.Жижек Возвышенный объект идеологии. М. 1999, с. 46.
2. Domeyko Moje Podroze. Pamietniki wygnanca. Wroclaw. T.1, s. 109
3. Жак Ле Гофф. Цивилизация средневекового Запада. М. 1992, с. 127.
4. Henri Lefebvre. The Production of Space. 1974 (reprint Oxford: Blackwell 1991).
5. Paul Virilio. La Machine de Vision, Paris 1988.
6. J. Derrida. Jednojezycznosc Innego czyli proteza oryginala. Literatura na swiecie. 1998. nr11-12, s.53.

Люблин. Минск. Август 1998

POINT OF NO RETURN