GЕНДЕРНЫЙ FРОНТ     инфра_философия четвертая критика дистанционный смотритель аллегории чтения point of no return Дунаев. Коллекционер текстов

Жан Бори КОНЕЦ ВЕКА: БЕДСТВИЯ ЛЮБВИ     [GF-ФОРУМ]   Среди писателей второй половины девятнадцатого века мы находим несколько пылких защитников женственности: Мишле, старец, обожавший все в своей Атенаис вплоть до самых глубинных тайн ее физиологии, написал "Любовь" и "Женщину" во славу пола, который он считал прекрасным за то, что в нем -- в его глазах -- было больше естественности; Золя, пятидесятилетний муж, без памяти влюбленный в молодую мать своих детей -- Денизы и Жака, воспел в "Плодородии" апофеоз материнства. И для того и для другого сексуальная сторона жизни -- вещь бесконечно серьезная, одновременно опасная и святая. Хотя в любой момент сексуальность может привести к крайней извращенности, она остается выражением мощного, естественного, жизненно необходимого импульса -- и этим она прекрасна. Для Мишле и Золя женское чрево -- дароносица жизни -- предмет глубочайшего поклонения, и сальные шутки здесь неуместны. Однако не все их собратья по перу разделяли подобные чувства. По свидетельству братьев Гонкур, оставивших нам подробные записи-отчеты о вечеринках, на которые собирались по заведенной традиции литературные холостяки в 60-е и 70-е годы XIX века, разговоры за столом велись поразительно откровенные и грубые. Конечно же, то были беседы людей, возбужденных хорошим обедом, беседы после застолья, болтовня курительных комнат. Но разве это причина, чтобы не прислушаться к ним? Испытываешь некоторое удивление, знакомясь с рассказами об этих подвигах. Оказывается, некоторые из этих людей совершенно не похожи на свои книги. 5 мая 1876 года после рыбного супа буйабеса (не слишком ли острого?) прошел импровизированный коллоквиум о женщинах и сексе. И тут-то молодой Золя -- будущий моралист -- показывает свое двуличие (или угодничество?): "Нет, нет! Говорю вам, я совершенно безнравственен. Я переспал с женами моих лучших друзей. В любви у меня, решительно, нет никакого чувства нравственности". До глубины души поражает то, что пальму первенства в похотливости приходится отдать ангелоподобному автору "Писем с моей мельницы": "Все женщины, которые у меня были,- подхватил Доде,- отдавались мне с первой же встречи, а заполучал я их, говоря непристойности, грубости, отвратительные и похабные слова..." В противоположность ему Флобер, подтвердив свое широко известное пристрастие к борделям и проституткам, оказывается также и человеком в высшей степени сентиментальным: "Что все это,- воскликнул Флобер, прижав локоть к груди,- по сравнению с рукой любимой женщины, рукой, которую на мгновенье можно прижать к груди, когда ведешь даму к столу?" Усердные читатели "Воспитания чувств", возможно, сопоставят вышесказанное с подобным разговором -- но в значительно более мягких выражениях -- из 5-й главы первой части книги. Приглашенные на обед друзья Фредерика постепенно перешли к разговору о женщинах: Пеллерен ни во что их не ставил (он предпочитал тигров); неисправимый Фредерик мечтал о романтических андалузках. Юссоне восхищался богемой; когда же пришел черед Дюссардье, наступила тишина. "Ну, что же,- сказал он, краснея, -- я бы хотел всегда любить одну и ту же, всегда!" Может быть, Флобер тот же Дюссардье, заядлый садовод, взращивающий нежный голубой цветок? Но ведь была та знаменитая ночь на берегу Нила в Верхнем Египте на ложе прославленной куртизанки: фантастический, невероятный эпизод из жизни, к которому Флобер постоянно возвращается в своих рассказах, но сотрапезники не в силах выслушивать эту историю в сотый раз ("Да ладно, Флобер! Оставь, все это литература!"). Однако предоставим Эдмону Гонкуру возможность упорядочить сказанное и выделить главное: "Подведем итог. Тургенев -- грубая и тупая свинья, с усердием подражающая свинству других. Доде -- свинья болезненная, с внезапными вспышками в мозгу, что в один прекрасный день может привести к сумасшествию. Флобер -- - лжесвинья, называющая себя свиньей и делающая вид, что он свинья, дабы быть на высоте настоящих непритворных свиней, коими являются его друзья. Ну, а я (я, Эдмон де Гонкур), я свинья с перебоями, с приступами мерзости, выражающимися в исступлении плоти, укушенной сперматической букашкой". Итак, как вы видите, они обвиняют не женщин, а самих себя. Эти откровенничания схожи с хвастовством, но также и с очень личной исповедью. С полным смирением они признают себя закоренелыми свиньями, признаваясь в своих бесспорно мерзостных поступках. Они оценивают себя по достоинству: свиньи (и тем довольны? Но это уже совсем другая история!), и как забыть об этом, когда имеешь твердое намерение любить. Ведь по сути дела они -- эти похабники и состарившиеся трубадуры -- - еще хотят любви или, по крайней мере, испытывают ностальгию по Этому чувству. С трудом можно представить себе, как при таких настроениях все эти писатели населяют свои произведения торжествующими влюбленными, страстными и удовлетворенными. Прошло время 'Жюльенов Сорелей и Фаб-рицио дель Донго. Их потомки предоставляют героине право взять на себя риск фанатической страсти, переживаемой до конца, до рокового исчезновения удручающей и возвышенной иллюзии. Эмма Бовари -- первая в ряду этих героинь, с нее, как ее бледное подражание, будут лепиться образы Жерми-ни и Жанны Риск поддаться страсти, который мужчины по-настоящему на себя не берут (чтобы понять это, достаточно сравнить осторожного Фредерика и отчаянно безрассудную Эмму), возвеличивает женщин: только они, женщины, при полной несостоятельности буржуазной жизни имеют трагическую возможность действовать, и это простое наблюдение позволяет отвергнуть обвинение в женоненавистничестве. Не стоит, однако, делать поспеш-ные выводы: стремление к возвышенному, все еще сохранившаяся вера в невозможное не превращают женщин в существ безоговорочно восхитительных. Только у Бодлера Эмма Бовари вызывает безграничное восхищение, но и он, не переставая восхищаться ею, не может удержаться, чтобы не наделить ее мужскими чертами ("...несмотря на все старания, свойственные его артистической натуре, он (Флобер) не сумел избежать того, чтобы не влить мужскую кровь в свое создание, и... мадам Бовари в том, что относится к самым энергичным, самым тщеславным, а также самым мечтательным проявлениям сторон ее характера, все же остается мужчиной"). Для менее склонного к восторгам читателя Эмма предстает как существо двуличное, незаурядное и глупое, а бесстрашие, с которым она стремится к страсти, не может полностью затушевать смехотворность ее попыток. Невозможно, таким образом, закрыть досье, не изучив все документы, не истолковав Бовари при помощи других героинь: Розанетты, Дамбрез и Вагназ.   а также: Ролан Жаккар. Слон и муравей. Люк Бриссон. Платон: первая на земле разлука. Мишель Делон. Инцест: мерзости и соблазны Патрис Боллон. Дон Жуан: истинная горесть любви. Дмитрий Король, Владислав Софронов-Антомони. Китайская энциклопедия маленькой женщины. Жан Бодрийар. Фрагменты из книги О СОБЛАЗНЕ. В. Софронов-Антомони. Модус "ОТЕЦ" и модус "ВНЕШНЕЕ". В. Софронов-Антомони. Бедро Пифагора. Сергей Кузнецов. Алиса в стране виртуальных чудес: еще одна степень свободы (Сексуальность неживых и живых женщин в сети интернет). Интервью с Михаилом Рыклиным. Арсен Меликян. Весенние письма больного друга. Алексей Пензин. Любовь и гипс. Биографическое reality show. Татьяна Тягунова. Любовь и жестокое покровительство. Антидневник. Славой Жижек. Обойдемся без секса, ведь мы же пост-люди! Анатолий Паньковский. Против Саломе. (О девицах легкого интеллектуального поведения )

На деле только эти героини, кажется, поддерживают веру в любовь, но стоит посмотреть, каким образом они это делают. Для героев великой романтической традиции страсть была неотъемлемой частью Абсолютов, заставлявших порвать с окружающим миром: им невозможно следовать, если не пренебречь тем, что твои поступки могут скомпрометировать тебя в глазах общества. Страсть существует только в разреженном воздухе, в полном одиночестве: современные постановщики "Тристана" в кино перенесли Жана Маре и Мадлен Солонь на сверкающие и безжизненные высоты Альп. Женщины не склонны к столь неоправданному разрыву с миром. Но они хотят еще и страсти в придачу, не поступаясь при этом ни на мгновенье такими недостойными максимами: не витать в облаках, не терять головы, все видеть в истинном свете. С полнейшей невозмутимостью женщины проявляют себя одновременно мечтательницами и хорошими кассиршами. Все одно, что куртизанка Розанетта, что вдова банкира госпожа Дамбрез: "У нее была своеобразная манера играть на рояле, правильная и жесткая. Склонность к спиритизму (госпожа Дамбрез верила в превращение душ в звезды) не мешала ей прекрасно вести счета (...). Она (Розанетта) становилась серьезной, а перед тем, как лечь в постель, всегда выказывала немного меланхолии, напоминая кипарис у входа в кабаре". И у по-детски кроткого Мопассана тот же упрек, высказанный теми же словами: "Их мать была женщиной, любившей порядок, немного сентиментальной экономной мещанкой с нежной душой кассирши". Здесь писатель уже не удивляется и не гневается, никакого сарказма в описании этой нежной и практичной женщины: сентиментальность просто присуща от природы характеру кассирши, характеру женскому, мещанскому. Все они притязают на то, чтобы любить, не теряя, однако, "чувства реальности". Очевидную причину этого безжалостно вскрыл Флобер. За столь жестокой фразой о "кипарисе у двери кабаре" следует: "И он (Фредерик) понял, в чем дело (почему у Роза-нетты серьезное и меланхоличное настроение): она мечтала о замужестве, и она тоже". Итак, все они, женщины, в большей степени мещанки, чем проститутки. Мещанки, прекрасно приспособившиеся, "любящие жизнь и с уважением относящиеся к смерти" (Мопассан); при этом у каждой в их столь упорядоченной жизни отведен уголок для мечты: шкатулка с засохшими цветами, перевязанная шелковой ленточкой пачка писем, романтическая картинка... Впрочем, в Realpolitik [Реальная политика (нем.)] они могли бы дать сто очков вперед какому-нибудь Бисмарку. Итак, вот правда о страсти, с которой женщины упрямо связывают свое своеобразное величие: обостренное чувство собственности, и больше ничего. Он, мужчина, не самообольщается, не строит иллюзий о самом себе, готов признаться в своих мерзких поступках, готов пойти на мировую, не обращая внимания на досадные жизненные неприятности. Но женщины, одержимые лицемерки, никогда не скажут правду о своей любви, которая вся -- тирания, ревность, претензия на исключительность. За рамками сего идиллического пейзажа, этого дуэта трубадура и принцессы, в котором последние играют свою извечную роль, на фоне усыпанного звездами туманного неба женщины неустанно стремятся к одной-единственной цели и никогда не отклоняются от нее: опутать добряка и заполучить его в полное владение. Удручающая обсессия -- достойное оправдание для воздержания и целибата. Но, по правде говоря, было бы преувеличением считать, что мужчины этой эпохи ненавидят женский пол. Конвульсивное отступление холостяка перед женщиной -- в большей степени выражение грусти и удрученности, чем ненависти, нечто вроде отхода на цыпочках, предосторожность скептика по отношению к крайностям и жестокостям фанатика. Конечно же, они удаляются от женщин, но главное то, что они не хотят больше любви, любви в этом бренном мире -- любви в сортире, как грубо скажет Селин. Женщины же, напротив -- во всяком случае, именно так это понимают мужчины,- просят и просят любви, все больше и больше, всегда. Женщины не выносят старения, в то время как мужчины раз и навсегда решили никогда более не быть молодыми. К чему они и прилагают все усилия, правда с сомнительным успехом. Борьба с любовью представляет странную аскезу, ставит их на особое место в истории литературы. Аскеза состоит в том, чтобы, сохраняя желание про запас, сделать его частью культа воспоминаний, "зеленого рая", просто рая, излить в фантазиях, превратить в литературу, а не по-настоящему принести в жертву. Это в той же степени означает бальзамирование чувства, как и отречение от него. Отказ от желания, от страсти дает им возможность оставить в стороне вопрос о прекрасном поле. Ибо я сомневаюсь, что их рассуждения о женщинах, созданные ими женские образы, какими бы запоминающимися и значительными они ни были, могли их действительно удовлетворить: фантазии цепляются за женский остов, как летние облака за вершину Сервена, а нет ничего монотоннее фантазий. Быть выше ужасов любви и получить передышку -- вот, по всей видимости, их тайное стремление. Оставим любовь в стороне, оставим мерзости другим, не художникам, тем, кто женится, делает детей, убивает соперников из револьвера, а между писателями, между просвещенными, давно повесившими гитару на гвоздь, давайте уладим все, как пай-мальчики. Эта утопия малоосуществима. Сохраняя загадочность, женщины предпочли не отвечать. Добродушный тон писем Флобера к Жорж Санд кажется мне надуманным, и я бы гроша ломаного не дал за их чистосердечие и искренность. Двадцатью годами ранее в письмах к Луизе Коле Флобер был гораздо искреннее, и за тягостными обязанностями любовного рвения явно проглядывала рука, предлагающая дружбу (что не исключало разумно распределенных постельных встреч). Но больше всего сходны с письмами Флобера Луизе письма, написанные Селином своим любовницам в тридцатые годы. Еще совсем недавно, в 1968 году, шум, поднятый вокруг идеи сексуальной "свободы", казалось, объединил на мгновенье в порыве либерализма, отрицающего ограничения и нормы, наконец-то примирившиеся полы: было ли это восходом зари или всего-навсего эпизодом в старом конфликте, готовом вновь вспыхнуть в любой момент? [Иностранная литература #10, 1993 / © Magazine litteraire, 1992]   а также: Ролан Жаккар. Слон и муравей. Люк Бриссон. Платон: первая на земле разлука. Мишель Делон. Инцест: мерзости и соблазны Патрис Боллон. Дон Жуан: истинная горесть любви. Дмитрий Король, Владислав Софронов-Антомони. Китайская энциклопедия маленькой женщины. Жан Бодрийар. Фрагменты из книги О СОБЛАЗНЕ. В. Софронов-Антомони. Модус "ОТЕЦ" и модус "ВНЕШНЕЕ". В. Софронов-Антомони. Бедро Пифагора. Сергей Кузнецов. Алиса в стране виртуальных чудес: еще одна степень свободы (Сексуальность неживых и живых женщин в сети интернет). Интервью с Михаилом Рыклиным. Арсен Меликян. Весенние письма больного друга. Алексей Пензин. Любовь и гипс. Биографическое reality show. Татьяна Тягунова. Любовь и жестокое покровительство. Антидневник. Славой Жижек. Обойдемся без секса, ведь мы же пост-люди! Анатолий Паньковский. Против Саломе. (О девицах легкого интеллектуального поведения )

GЕНДЕРНЫЙ FРОНТ     инфра_философия четвертая критика дистанционный смотритель аллегории чтения point of no return Дунаев. Коллекционер текстов