| |
Еврипид, вероятно, по-своему переработал
миф об Эдипе, но его пьеса, увы, тоже утрачена. Дошедшая до нас драма
Сенеки -- всего лишь риторический узор, вышитый на той же канве. В
XVI веке в свете раскола христианства эдиповская тема приобрела новую
актуальность: кто есть фиванский царь -- жертва собственных преступных
страстей или неумолимого рока? Спор о предопределенности и божественной
милости отчетливо слышен в диалогах Антигоны и ее отца, "проклятого
еще до рождения", в трагедии Робера Гарнье. Виновен ли Эдип в своем
несчастье? Что это -- "чудовищное преступление, мерзость" или "участь,
воля случая, роковое заблуждение"? Та же тема звучит и в другой трагедии
Гарнье, посвященной еще одной античной драме кровосмешения,- "Ипполите".
Гарнье изображает чудовищами царицу и ее предков, а Расин вслед за
своим предшественником задается вопросом: жертва Федра или преступница,
властна ли она над своей страстью, которая толкает ее к неуступчивому
пасынку? Корнель еще раньше дал свой ответ, предоставив герою определенную
свободу; Эдип, конечно, злоупотребил ею, но он обладает достаточным
мужеством -- его финальный жест говорит о признании своих грехов, он
сумел искупить их. Вольтер окончательно снимает ответственность за
кровосмешение с человека, возлагая ее на богов. В его трагедии, написанной
в 1718 г., Эдип говорит, обращаясь к "безжалостным богам": "Мои преступления
на вашей совести". "Да устыдятся боги, толкнувшие меня на преступление",-
вторит ему Иокаста. Удар де Ла Мотт и Дюеи в том же XVIII столетии
предлагают нам еще двух "Эдипов", где царь Фив вновь предстает "виновным
без вины, царственным старцем, величественным в своем несчастье".
Священный ужас отступает на задний план, трагедия инцеста перестает
быть преступлением против богов.
Можно было бы предать забвению александрийские вирши Дюси, который
обесцветил Софокла -- так же, как он выхолостил Шекспира, -- если бы
его строки не подсказали де Саду эпиграф к "Жюстине" (Как знать,
когда пробьет Господней кары час, / Горчайшая из бед -- не благо ли
для нас?) и если бы возникшая в Дюси приглушенность трагического
мотива на сцене не отвечала искушению человека поддаться соблазну
инцеста. Хотя в действительности это, вероятно, случалось в XVIII
веке не чаще, чем в любую другую эпоху, но мечта об инцесте, похоже,
преследует простых смертных со времен Регентства, когда весь Париж
толковал о преступной любви регента и его дочери, до той поры, когда
вдову Капета обвинили в порочной страсти к ее сыну дофину. В эти несколько
десятилетий отступает страх перед роком и карой богов, и нарушение
запретов становится чем-то вроде пряной приправы к наслаждениям.
Нынешние ученые мужи, конечно, не преминут напомнить, что молодой
Аруэ написал "Эдипа" как раз тогда, когда он отрекся от имени своего
отца и стал Вольтером, что шестидесятилетний Дидро замыслил рассказ
о путешествии в Бугенвиль после того, как выдал замуж дочь и познал
боль разлуки с нею. В "Дополнении к путешествию в Бугенвиль" он задерживается
на "Новой Кифере", на острове Таити, где гибкие, смуглые тела словно
созданы лишь для наслаждений. Несчастье любить, доселе неведомое,
вторгается в этот обетованный уголок земли вместе с европейцами, принесшими
с собой болезнь и понятие греха. Дидро рисует рай уже потерянный,
обреченный на исчезновение. Колонизация начала разрушать этот эдем,
где люди ничего не создают, но плодятся и размножаются, где всякий
союз имеет право на существование, если он ведет к зачатию. Рамки
здесь смещены: запрет распространяется только на не достигших половой
зрелости и на перешагнувших порог старости, ибо они бесплодны, а любовь
между родителями и детьми вполне допустима, и вырождение не страшит
обитателей этого крошечного замкнутого пространства.
Дидро поселил свою дерзкую антиэдиповскую мечту в другом полушарии,
Монтескье -- в Персии, где в придуманной им общине Гебров братья и
сестры любят друг друга пылкой и нежной любовью. Писатели более вольных
нравов спешат перенести подобные дерзания под наши небеса. Подлинной
эмблемой такого рода литературы могут служить Фелиция, героиня Нерсиа.
Юная и доступная, весело проводит она время в особняках и замках,
свободно распоряжаясь своим сердцем и своим телом. В главе, названной
"Одна из самых интересных в книге", она открывает, что ее очередной
любовник -- не кто иной, как ее отец, а герой одного из недавних приключений
-- ее родной брат. Она в отчаянии? Ничуть не бывало: "Кто может мне
сказать, что наши связи, неизбежный результат обстоятельств, взаимной
склонности и желания, преступны, даже если предположить, что существ,
в чьих жилах течет одна кровь, не должны связывать иные узы, те, что
соединили меня с отцом, с братом?" Нерсиа -- мастер обходить трагическую
сторону жизни. А вот Мирабо в рассказе "Поднятый занавес" (с подзаголовком
"Или воспитание Лоры") открыто бросает вызов: "Прочь от меня, пустые
предрассудки, вы властны лишь над робкими и трусливыми душами!" Лора
рассказывает о своем детстве; воспитанная обожаемым отцом, она им
же была лишена невинности. "Я выросла без предрассудков,- говорит
она,- я слушала лишь зов природы и лишь ему следовала". Только смерть
отца-любовника, которого героиня любила чересчур пылко, разрушает
в конце рассказа эту идиллию.
Казанова и Ретиф, быть может, не достигли такой невозмутимой аморальности,
однако с возрастом и им довелось вкусить запретного плода инцеста.
Казанова спустя годы вновь встречает женщину, которую некогда любил;
с ней дочь, Леонильда. Молодая девушка волнует его, чему немало способствует
мысль о том, что он, возможно, ее отец. Рассказ об этой встрече в
"Истории моей жизни" полон чуть насмешливого лицемерия и тайного восторга,
в нем нет и тени сознания своей вины или греха: "Полные решимости
не совершать так называемого преступления, мы, однако, подошли к нему
столь близко, что почти невольное движение толкнуло нас друг к другу,
и мы совершили его с такой полнотой, что действуй мы по велению рассудка
и с умыслом, и то не смогли бы совершить большего". В то время как
фантастический роман "Ико-самерон" знакомит нас с братом и сестрой,
любящими супругами в странном бесполом обществе, автор мемуаров, существо
отнюдь не бесполое, играет с возбуждающей мыслью об инцесте. Что до
Ретифа, то он на самом деле грешил с одной из своих дочерей и в поздних
произведениях дает волю своим наваждениям. Приехав юношей из провинции
и поступив в ученики к наборщику, он был завсегдатаем парижских злачных
мест; что может быть соблазнительнее, чем двадцать лет спустя воображать
себя отцом всех юных созданий, пришедших на смену тогдашним девушкам?
И Ретиф играет в отца-покровителя, исполненного чувственности, то
читая своим предполагаемым дочерям нравоучения, то удовлетворяя с
ними свою похоть. А в "Анти-Жюстине" вырывается на свободу самая разнузданная
фантазия: якобы желая противопоставить Саду порнографию "жизнеутверждающую",
не проникнутую мыслями о роке и смерти, он рисует отца, вскармливающего
дочь собственной спермой.
Наступает эпоха, когда буржуазная драма множит сцены "узнавания":
например, сын едва избегает брака с матерью ("Женитьба Фигаро") или
молодые люди, считавшие себя братом и сестрой, вдруг выясняют, что
могут любить друг друга, не совершая смертного греха (последняя часть
трилогии Бомарше, "Преступная мать"). Но возвращает инцесту всю его
трагическую и роковую силу Сад. Дыханием Софокла, которого так не
хватало стихам Дюси, овеяна проза владельца замка Ла-кост. Жюстина,
подавляющая свои желания, и ее сестра Жюльетта, дающая им полную волю,-
быть может, это дети Эдипа, Этеокл и Полиник в женском воплощении?
Жюльетта находит отца, чтобы обольстить его, забеременеть от преступного
союза и в довершение отправить его на смерть. Божья кара обрушивается
на невинную Жюстину.
Теоретическое обоснование и оправдание инцеста можно прочесть в романе
"Философия в будуаре": "Опаснее ли инцест (чем адюльтер)? По всей
вероятности, нет; он ширит семейные связи и таким образом укрепляет
любовь граждан к отечеству; он диктуется нам первозданными законами
природы, и мы не можем этого не чувствовать; ведь наслаждение тем,
что нам принадлежит, всегда кажется наслаждением вдвойне". Аргументация
завершается откровенной колкостью, характерной для времен революции:
"Осмелюсь утверждать, что кровосмешение следовало бы возвести в закон
всякому правительству, которому дороги идеалы всеобщего братства".
Драма инцеста лежит также в основе двух новелл из "Преступлений любви".
Одна из них -- "Флорвиль и Курваль" -- повествует о злоключениях добродетельной
Флорвиль, кровосмесительницы поневоле, согрешившей, не ведая того,
с родным отцом и с собственным сыном; последняя же новелла сборника
-- "Эжени де Фра-нваль" -- посвящена торжествующей, сметающей все на
своем пути, порочной страсти отца и дочери. В финале смерть настигнет
Франваля в чаще Черного леса, над которым бушует гроза, -- и в ослепительном
блеске молний, словно напоминающих о запрете и божьей каре, предстанет
во всей своей красоте и завершенности смертный грех инцеста. Во мраке
этой грозовой ночи прячутся чудовища доисторической эпохи наших чувств
и нашей культуры, те, что трепетали в греческой трагедии.
Молния, на миг осенившая садовского героя, не оставила камня на камне
от Ки-феры, кровосмесительной идиллии, к которой увлекали нас философы
и вольнодумцы XVIII века. Их аморализм превращается в воинствующее
отрицание морали вообще, когда XIX век погрязает в комплексе вины.
Виргиния умирает, лишь бы не любить Поля, хотя он ей даже не брат;
Рене увозит в далекую Америку скорбь по сестре, которую он слишком
любил. "Истинный виновник" наказан, в то время как его "чересчур слабая
жертва" вверяет свою истерзанную душу Господу; Шатобриан в предисловии
называет виновником Рене, а жертвой -- Амелию, хотя повесть, казалось
бы, говорит нам обратное. Кто же Жюстина и кто Жюльетта? Вот уже два
столетия в непроглядной ночи Греха лишь изредка случается нам видеть
проблески кровосмесительной утопии Века Просвещения. Они называются:
"Человек без свойств", "Дуновение в сердце", "Лимон-инцест"...
[Иностранная литература #10, 1993 / © Magazine litteraire, 1992]
|
|
а также:
Ролан Жаккар.
Слон и муравей.
Люк Бриссон.
Платон: первая на земле разлука.
Патрис Боллон.
Дон Жуан: истинная горесть любви.
Жан Бори.
Конец века: бедствия любви.
Дмитрий Король,
Владислав Софронов-Антомони.
Китайская энциклопедия маленькой женщины.
Жан Бодрийар.
Фрагменты из книги
О СОБЛАЗНЕ.
В. Софронов-Антомони.
Модус "ОТЕЦ" и модус "ВНЕШНЕЕ".
В. Софронов-Антомони.
Бедро Пифагора.
Сергей
Кузнецов. Алиса в стране виртуальных чудес: еще одна степень свободы
(Сексуальность неживых и живых женщин в сети интернет).
Интервью с Михаилом Рыклиным.
Арсен Меликян.
Весенние письма больного друга.
Алексей Пензин. Любовь
и гипс. Биографическое reality show.
Татьяна Тягунова. Любовь и жестокое покровительство.
Антидневник.
Славой Жижек.
Обойдемся без секса, ведь мы же пост-люди!
Анатолий Паньковский. Против Саломе. (О девицах легкого интеллектуального поведения
)
|
