ДИСТАНЦИОННЫЙ    СМОТРИТЕЛЬ     инфра_философия четвертая критика gендерный fронт аллегории чтения point of no return Дунаев. Коллекционер текстов

Штефан Борн ЗАМЕТКИ О ФИЛЬМЕ БОЙЦОВСКИЙ КЛУБ, СКАЖЕМ, ИЗ ПОДПОЛЬЯ     Мне хотелось бы написать о том, что я переживал при просмотре фильма, и прежде, о себе самом. Я веду жизнь, в которой нет места телесному насилию. Собственная случайная злость вызывает у меня же подозрение. Чаще всего я рассматриваю ее как неоправданную, однако от этого она не исчезает тотчас же, от меня ускользает, пожалуй, ее объект, на который я мог бы направить свою злость, на подобие того, как это переживает «человек из подполья» Достоевского. В детстве я иногда отправлялся в сад, чтобы порубить дрова или раздробить молотом камни, теперь же я живу в городе и ничего подобного не делаю. Да и во всем остальном моя жизнь протекает цивилизованным образом, не подвергаясь, таким образом, ни большему телесному напряжению, ни опасностям. Несколько раз я зашел-таки настолько далеко, что накричал на своего знакомого, чего в последствие стыдился. Уже во время моей учебы в школе я уклонялся от драк, и не только потому, что из-за хрупкости своего тела боялся потерпеть поражение; я вообще только дважды принимал участие в драках, да и то в первые годы учебы в школе. То, что один раз мне даже удалось одержать победу, кажется мне удивительным и не оставляет в покое. В гимназии на оскорбления я реагировал всегда словесно. Я вспоминаю при этом о случайных фантазиях, связанных с насилием, направленным против тех, поведение которых причиняло мне страдания. Такого рода фантазии с годами становятся все более редкими. С насилием я сталкиваюсь практически исключительно в кино. При этом я рассматриваю стрельбу и драки скорее отстраненным взглядом. Случается, что я вздрагиваю или совершаю какое-то движение вместе с актером, который в данный момент наносит удар или от удара уклоняется. Я даже могу определенным образом идентифицировать себя с героем фильма. Но как только этот герой интенсивно действует телесно, я превращаюсь в чистого наблюдателя брутального балета. Это только фейерверк, только фальшивые удары, от которых никто не умирает, никто не страдает, в которых задействованы, прежде всего, компьютеры. Я не вижу, не ощущаю насилия. Совсем другое дело в случае Бойцовского клуба. Я с самого начала оказался втянут – сценами насилия – в процесс идентификации. Я наблюдал драки, как будто бы наносил или испытывал на себе удары. Мое тело вздрагивало и из кинотеатра я вышел, вспотев, и еще некоторое время меня не покидало чувство, что я участвую в драке, идя по городу, я думал, что охотно бы подрался, если бы смог не отстраниться от драки. Такие переживания, думал я с легкой патетикой, родились только в случае моего просмотра фильма. С одной стороны, фильм не показался мне особенно удачным, так как расщепление личности главного героя и анархистские действия выглядели для меня слишком плакативными. С другой же стороны, из-за особенного опыта насилия, присущего этому фильму, он выделялся из ряда огромного числа фильмов с элементами насилия. Но, может быть, что касается второго замечания, дело было в том особом настроении, с которым я смотрел этот фильм? В том румынском городе, в котором я смотрел этот фильм, я сталкивался с огромным числом недружелюбных, усталых, не выражающих никакой надежды, агрессивных лиц, мне попадались люди, которые упрямо двигались в выбранном направлении, возможно потому, что усилия, затрачиваемые ими на выживание, не оставляли места для дружелюбия. В разговорах со своей румынской подругой, ежедневно страдающей от неуспешного развития ее страны, от грязи, коррупции, недружелюбия, я понял, какой борьбой является для нее и ее соотечественников жизнь. Это она порекомендовала мне Бойцовский клуб, ни сказав однако ни слова о своих собственных переживаниях. Когда же я позже поделился с нею моими, она призналась, что точно так же оказалась «втянутой» в драки, что заставило ее даже вспотеть. Я однако предполагаю, что ее переживания все-таки радикально отличаются от моих, так как моя жизнь не предполагает борьбы против напастий. Если бы я дал волю агрессии, вызванной фильмом, то эта агрессия не была бы на кого-то направленной агрессией, а, в большей мере, абсолютной агрессией.   а также: Дмитрий Король Владислав Софронов-Антомони Зрение ангела Вим Вендерс. Pасстаться с иллюзией самоочевидности. Альмира Усманова. Насилие как культурная метафора. Арсен Меликян. Зрение-мания. фотография и невинность. Светлана Зверева. Бойцовский Клуб. Ольга Шпарага. Бойцовский Клуб или "Только когда потеряешь все, обретаешь истинную свободу: делать все, что захочется" Андрей Корбут. Б.К. Е. Гротовский. Действие буквально. Валерий Подорога. Театр без маски. Александр Сарна. Спорт, гендер и нация. (Riefenstahl + Rammstein).

Такой опыт переживания фильма не возник бы при любом настроении. С большой долей уверенности я однако могу сказать, что Миссия невозможна или Рэмбо и в таком настроении не смогли бы преодолеть описанную выше дистанцию. Многие фильмы данного жанра приводят в столкновение добро и зло, в том числе и как две стороны одной и той же медали. Но пока есть добро, насилие находит прекрасное оправдание. Добро, которое с большей охотой было бы мирным, стреляет и наносит удары во имя же добра. Ничего из сказанного не может приниматься мной за чистую монету. Такая успокаивающая простота сценария может дать мне однако возможность полного расслабления. Мои детские фантазии были из разряда описанных сцен: я представлял себя излучающим свет, естественно положительным героем, моих же противников – уступающими мне в силе злодеями. Может ли показываемое в фильмах насилие, стоящее на стороне такой детского морализаторства, выглядеть иначе, нежели детская игра? Такое объяснение моей обычной «непричастности» насилию в кино имеет, конечно же, характер гипотезы. Во всяком случае дела обстоят так, что при просмотре американских actions я только в некоторой мере оказываюсь захваченным действием и обнаруживаю себя невольно иронически дистанцированным от него. Обоснование драк Бойцовского клуба кажется достаточно убедительным: люди дерутся, потому что хотят драться. А почему они этого хотят, может быть объяснено по-разному. Главный герой, к примеру, ощущает (в своей привычной профессиональной жизни) пустоту и нервозность, от которых он пытается отделаться различными способами, начиная с групп неизлечимо больных, где ему удается выплакаться, и кончая драками. Я могу с легкостью представить себя участником последних, так как для этого нет необходимости обращаться за какими-либо моральными схемами. Если люди, у которых есть потребность подраться, встречаются и дерутся, то мы имеем дело со случаем удавшегося соглашения на манер Фурье. По-видимому, у меня самого есть такие потребности, для удовлетворения которых в моей жизни нет места. В своем О, дивном новом мире Хаксли предусматривает место для такого рода мероприятий, которые позволяют жителям этого мира обнаружить свои совершенно обузданные и контролируемые чувства. Некоторые из моих знакомых подвергают себя постоянно сильному телесному напряжению, иначе на них нападает беспокойство и дурное настроение. Аристотелевская поэтика ценит в трагедии силы очищения, связанной с переживанием радости. На футбольных стадионах мне приходилось видеть искаженные ненавистью лица орущих людей, которые после матчей превращались в успокоенные маски повседневности. Всякого рода суррогаты полной опасностей и страстей, напряженной жизни можно обнаружить повсюду. Таковы мои переживания Бойцовского клуба. До этого я анализировал фильм с точки зрения телесного насилия, переживаемого ради него самого, потому что с этой точки зрения фильм оказался для меня примечательным. Существуют, конечно же, и другие элементы побега от сверхцивилизованной жизни, т.е. борьбы против нее. «Освобожденная» или, что тоже самое, «злая сторона» главного героя не только дерется, но и является носителем харизматической власти, разрушает вещи и затевает заговор против цивилизации. Она реализует себя в сексуальности как высвобождении инстинкта без всякой доброжелательности, по меньшей мере вплоть до заключительной сцены, в которой обнаруживается вариант boy-meets-girl, как будто бы после разрушения цивилизации станет возможной романтическая жизнь. Все это кажется мне скучным, или, скорее даже, неубедительным. Когда понемногу становится понятным, что два героя – это один и тот же человек, повествование фильма теряет вообще всякую убедительность. Встречи двух половинок раздражают, так как они показаны в перспективе «извне», которая должна быть понята как одна расщепленная внутренняя перспектива, как две личности с одной точкой зрения. Совершенно очевидно, что гораздо проще было бы, показать две различные личности и снабдить их затем интерпретацией, которая позволила бы их идентифицировать как одну, в качестве попытки, передать опыт шизофрении из внутренней перспективы. Как мне кажется, это открыло бы тему взаимопонимания и когерентности (я имею при этом ввиду средства, использованные для этого в фильме Lost Highway). Когда в конце фильма взлетают на воздух небоскребы экономической империи, я понимаю это как образ наивысшего проявления силы разрушения. Более близким для меня самого было бы проявления насилия против цивилизации, которое бы не имело морального обоснования. Мне просто доставляет удовольствие представлять, как все взлетает в воздух. На это способен фильм, я же живу в мире без телесного насилия и не нахожу никаких оснований, вступить с кем-либо в драку. [Перевод с немецкого: Ольга Шпарага]

ДИСТАНЦИОННЫЙ    СМОТРИТЕЛЬ      инфра_философия четвертая критика gендерный fронт аллегории чтения point of no return Дунаев. Коллекционер текстов