| |
В конечном счете, члены Центрального
комитета упрекали Бухарина за то, что не был в достаточной степени
безжалостным, что он сохранил в себе следы человеческой слабости,
"мягкосердечности":
"Ворошилов: Бухарин - искренний и честный человек, но я боюсь
за Бухарина не меньше, чем за Томского и Рыкова. Почему я боюсь за
Бухарина? Потому что он мягкосердечный человек. Я не знаю, хорошо
это или плохо, но в нашей нынешней ситуации эта мягкосердечность не
нужна. Она - плохой помощник и советчик в вопросах политики, потому
что она - эта мягкосердечность - может разрушить не только мягкосердечного
человека, но и дело партии. Бухарин - слишком мягкосердечный человек"
[1].
В кантианской терминологии эта "мягкосердечность" (в которой легко
угадывается далекое эхо ленинской реакции на прослушивание "Аппассионаты"
Бетховена: нельзя слушать такую музыку слишком долго, потому что она
делает вас мягкими, и у вас внезапно появляется желание обнять своих
врагов вместо того, чтобы безжалостно их уничтожить…) представляет
собой, разумеется, остаток "патологической" чувствительности, которая
пятнает чистую этическую позицию субъекта. И здесь, в этот ключевой
момент, очень важно не поддаться "гуманистическому" искушению противопоставления
этой сталинистской безжалостной самоинструментализации и своеобразной
"бухаринскую" естественной доброты, чуткости и сострадания к простым
человеческим слабостям, словно проблема сталинистских коммунистов
состоит в их беспощадности, саморазрушении, посвящении себя делу коммунизма,
которые превратили их в чудовищные этические автоматы и заставили
забыть о простой человеческой чувствительности и сострадании. Напротив,
проблема сталинистских коммунистов состояла в том, что они не были
в достаточной степени "чисты" и попались в ловушку извращенной экономики
долга: "Я знаю, что это тяжело и мучительно, но что я могу поделать,
ведь это мой долг…" Общепринятый девиз этического ригоризма гласит:
"Нет никакого оправдания за неисполнение долга!"; хотя выражение Канта
"Du kannst, denn du sollst!" ("Ты можешь, потому что ты должен!"),
по-видимому, предлагает новую версию этого девиза. Кант неявным образом
дополняет его значительно более странной инверсией: "Нет никакого
оправдания за исполнение долга!" [2] Ссылку на долг как на оправдание
следует признать негодной из-за ее лицемерия; достаточно вспомнить
ставшего притчей во языцех строгого садистского учителя, который беспощадно
дисциплинирует и мучит своих учеников. Конечно, его оправдание для
самого себя (и для других) звучит так: "Я и сам понимаю, что сильно
давлю на бедных деток, но что я могу поделать, ведь это мой долг!"
Более уместный пример - сталинистский коммунист, который любит человечество,
но, тем не менее, проводит ужасные чистки и казни; его сердце обливается
кровью, когда он делает это, но он не может остановиться, это является
его Долгом по отношению к Прогрессу Человечества… Мы сталкиваемся
здесь с крайне извращенной позицией: человек рассматривает себя в
качестве простого инструмента Воли большого Другого - "Не я несу за
это ответственность, в действительности все это делаю не я, я являюсь
простым инструментом высшей Исторической Необходимости…" Непристойное
jouissance этой ситуации порождается тем фактом, что я считаю
оправданным то, что я делаю: разве не приятно иметь возможность причинять
другим боль и полностью осознавать, что я не несу за это ответственность,
поскольку я просто исполняю Волю Другого… Но именно это и запрещается
кантианской этикой. Эта позиция садиста-извращенца дает ответ на вопрос:
как может быть виновен субъект, когда он просто осуществляет "объективную",
навязанную извне необходимость? Он виновен в субъективном принятии
"объективной необходимости", то есть в нахождении удовольствия в том,
что ему навязано [3]. Итак, выражаясь более радикально, кантианская
этика не является "садистской", напротив, она запрещает занятие позиции
садовского палача. О чем же тогда говорит нам это равнодушие, которое
присутствует как у Канта, так и у Сада? Вывод, который можно отсюда
извлечь, состоит вовсе не в том, что Сад остается верным жестокой
холодности, тогда как Кант так или иначе вынужден принять во внимание
человеческое сострадание, все как раз наоборот: именно кантианский
субъект в действительности равнодушен (безразличен) до конца, тогда
как садист не достаточно "равнодушен", его "безразличие" - это фальшивка,
приманка, скрывающая слишком страстную связь с jouissance Другого.
И, разумеется, то же самое происходит при переходе от Ленина к Сталину:
революционным политическим контрапунктом Канта с Садом у Лакана является,
несомненно, Ленин со Сталиным, то есть только со Сталиным ленинистский
революционный субъект превращается в извращенный объект-инструмент
jouissance большого Другого. |
|
а также:
Владислав Софронов-Антомони
Задача дня: продавливать и не подставляться
Арсен Меликян
В каком государстве хотел бы жить беларус?
Дмитрий Король, Арсен Меликян.
Политика разрывов. Слабое мышление в эпоху кризиса.
Алексей Пензин.
Путин раскованый: история одного освобождения.
Жиль Делез.
Общество Контроля.
Нелли Бекус. О смысле одежды на публичной территории.
Белорусская специфика.
|
